Глава 3. When September Ends (2/2)
Ты наклоняешься и жёстко целуешь меня в губы, проводишь рукой по скуле. Всё тело отдаётся болью на это внезапное вторжение.
— Неужели ты хочешь терпеть это и дальше? Умереть в этой пыльной комнате промозглым сентябрьским вечером?! Ты снова увидишь солнце! – ты моё солнце, Изуна! Я так хочу сказать это тебе, но горло сдавливает спазм, когда я слышу твои следующие слова. — Ты снова увидишь голубое небо. Возьмёшь в руки свой меч и станешь поражать врагов, тебя будут уважать, знать и бояться!
Ты сломал меня. Я рыдал, а слёзы, скатываясь по щекам, смешивались с кровью, оставляя на лице грязные разводы.
***
Уже около часа прошло, как всё завершилось. У меня в ушах снова и снова звенят твои жуткие крики и заверения, что всё в порядке. Одновременно. Твоя боль и твоя улыбка, дикий контраст. На моих глазах повязка, на твоих, видимо, тоже. Я смутно помню, как накладывал их. Всё казалось очень размытым, нечётким, но я был уверен, что зрение восстанавливается, ты же был в глубоком обмороке.
Какой я после этого старший брат? Я отнял у Изуны то, что сам считал важнейшим в жизни. Я почти убил его. Своего самого любимого и самого близкого.
И я больше не самый сильный человек на свете. Уверенность в своей мощи покидает меня по капле ежесекундно, и мне кажется, будто, не имея зрения, я чувствовал себя намного легче.
Я осторожно развязал и снял повязку с глаз, бросил окровавленные тряпки на пол и немного приоткрыл веки. Благо, в комнате было не очень светло – только несколько свечек силились рассеять тьму, но всё равно я тут же зажмурился, пряча чёрные зрачки под молочно-белой кожей. Спустя несколько минут мне удалось, наконец, открыть их полностью, и я смог сполна насладиться остротой своего зрения. Оно только улучшилось – глаза брата идеально подходили.
Ты лежал рядом, на соседнем футоне. Чёрные волосы разметались по подушке, на лице – выражение спокойствия и удовлетворения.
Ты пошевелился. Я повернул голову в твою сторону, но лучше бы не делал этого. Далее произошедшее повергло меня в шок.
Выражения твоего лица менялось. Из расслабленного оно перешло в напряжённое. Сначала ты издал полу-вздох, полу-стон, потом потянулся рукой к окровавленной повязке, прикоснулся к влажным бинтам и, вдруг, твоё тело свело сильнейшей судорогой, а мой слух разорвал крик боли, ужаснее и сильнее которого я не встречал. Твои ладони комкали простыни, спина выгибалась, а искусанные в кровь губы силились сомкнуться, но только сильнее раскрывались в безумном вопле.
Я быстро подполз к тебе и принял в свои объятия, тебе стало заметно легче. Твоё измученное страданиями и болью тело жалось ко мне, как к единственному источнику жизни в это мире, хотя, возможно, для тебя так оно и было. По крайней мере, днём раньше так оно было для меня. Когда же я мягко и очень аккуратно прикоснулся губами к твоим векам, ты и вовсе успокоился.
— Мм, ниисан… — протянул ты. Твой голос был хриплым и непривычно слабым – сорвал его во время бесконечных криков, — ты всё видишь? – неужели в такие моменты у тебя ещё хватает совести беспокоиться обо мне?!
— Изуна… — начинаю, было, я, но тут слёзы прорвали меня, и я разрыдался, уткнувшись тебе в плечо. Ты мягко поглаживал меня по спине, слегка покачивая. – Спасибо, спасибо… — шептал я, будто обезумев, стараясь поцеловать тебя везде, куда мог дотянуться.
— Тс… — успокаивающе шептал ты, — разве не для этого нужны братья?
— Но ведь я старший, значит, я и должен был отдать тебе свои глаза! Уступить дорогу вперёд.
— Во-первых, ты сильнее и больше подходишь для лидера. Ты сможешь повести клан за собой, я же – нет. Кроме того, слышал про то, что старшим уступают места? Я ведь вежливый, послушный мальчик, — как у тебя ещё хватает сил смеяться, так заливисто, будто звон миллионов маленьких колокольчиков разносит свои божественные звуки.
— Люблю тебя, — констатирую я, впиваясь в твои губы требовательным поцелуем. Ты на секунду вырываешься.
— Я тоже, — улыбаешься, подставляя шею под поцелуи.
Я с особой тщательностью исследую твоё тело: это тоже наш своеобразный первый раз, первый раз, когда я вижу тебя. Первый раз после того, как я был уверен, что мне больше не суждено испытать этого с тобой, а суждено только уйти.
Дорожка из поцелуев протягивается от впадинки между ключиц до низа живота, и мой слух ласкают твои сладкие стоны, когда нос зарывается в густые жёсткие волосы, губы мягко обхватывают головку, а язык прикасается к раскрывшейся щели. Я погружаю твою плоть в рот так глубоко, как могу, стараясь выразить все те чувства, которые меня переполняют, которые, кажется, вот-вот разорвут меня на куски: безумная благодарность и любовь. Позволяю твоим пальцам обхватить мои растрепавшиеся пряди и направлять меня, задавая нужный ритм. Потому что это твоя ночь, и я хочу, чтобы тебе было хорошо.
Твоё тело сводит судорога, но на этот раз она свидетельствует о полученном тобой удовольствии, и мои губы ловят твою сперму. Я выпиваю тебя всего, а потом приподнимаюсь на локтях, трусь щекой о твою грудь и многозначительно смотрю на тебя.
— Давай остановимся на этом, — убедительно предлагаю я.
— Нет, — ты качаешь головой, — я хочу тебя. Хочу здесь и сейчас, мне наплевать, что будет со мной после.
— Ладно, — слишком легко соглашаюсь я. – если тебе так хочется, то меньше слов, больше дела. Оближи, — погружаю тебе в рот два пальца, ты тщательно ласкаешь их языком, даже, кажется, немного увлекаешься. Я усмехаюсь, потом сползаю вниз, устраиваясь между твоих ног. Ты раздвигаешь их ещё шире, давая мне возможность для манёвра. Осторожно прикасаюсь кончиком пальца к сморщенному отверстию и надавливаю. Он входит тяжело, но внутри так горячо и тесно, что в глазах темнеет от предвкушения. Осторожно чуть сгибаю его. Добавляю второй. Ты слегка напрягаешься, поднимаю на тебя вопросительный взгляд, – я готов прекратить по первому слову, но ты лишь качаешь головой, показывая, что всё в порядке. Мягко разминаю стенки, когда ты показательно начинаешь двигаться навстречу.
— Можно? – спрашиваю я, стараясь вложить во взгляд, который направляю на тебя всю нежность и беспокойство, желая, чтобы ты почувствовал его.
— Конечно, — ты улыбаешься, будто я сморозил какую-то глупость.
— Будет больно, — предостерегаю я, силясь отговорить тебя от этой пропащей затеи.
— Ничего страшного, — вот тут я действительно сказал бред. После того-то, что случилось совсем недавно, это покажется тебе только мелким неудобством.
Вытаскиваю пальцы, прикасаюсь головкой к твоему входу. Ты протяжно стонешь. Благо, мы живём в отдельном доме, и нам не пришлось ещё никого осчастливить нашими воплями. Я сказал ?ещё??..
Начинаю медленно проникать внутрь. Несильно сжимаю пальцами твои бёдра, потом, войдя до конца, ложусь на тебя, ты обхватываешь меня ногами, и я вдруг осознаю, что сейчас держу в объятиях самого дорогого мне человека. Эта мысль стала последней осознанной за ту бешеную ночь
Внутри у тебя было так здорово, горячо, тесно, узко, что я готов был сойти с ума. Невозможность сразу начать быстрые, отрывистые толчки убивала, пред глазами плясали белые пятна, а когда ты, наконец, приказал мне не прекратить эти прелюдии, я едва мог сдерживаться, чтобы не разорвать тебя. Это были самые лучшие минуты в моей жизни. Ты мученически стонал мне в плечо, но я знал, что тебе хорошо, до безумия хорошо со мной, как и мне с тобой. Я люблю тебя.
Ещё минут пять после того, как всё кончилось, мы лежали, крепко сжав друг друга в объятиях, и старались восстановить дыхание, потом просто провалились в сон.
***
Теперь я видел в тебе себя. Ты медленно увядал этими промозглыми сентябрьскими деньками, словно по осени увядает красивый цветок. Я не мог выразить чувства словами, но потерю прекрасно восполняли смятые поцелуи и неуклюжие касания, когда я старался двигаться идеально, чтобы не причинить тебе боль.
Одним вечером, это было тридцатое число, ты подозвал меня к себе. Был прекрасный день: ярко светило солнце, ни единого облачка в голубом небе, хотя прохлада зимы, наступающей на пятки, уже ощущалась. Но, едва я отодвинул седзи и вошёл в комнату, что-то внутри болезненно сжалось. Ты был очень бледен, бледнее, чем обычно, в глазах залегли глубокие тени, и на молочной коже это было настолько отчётливо видно, что казалось, будто передо мной живой мертвец. Когда ты повернул голову и улыбнулся мне, стало совсем страшно. Словно что-то тёмное, жуткое нависло над нами. Но, тем не менее, настроение у тебя было отличное, или ты пытался убедить в этом меня.
— Ниисан, можешь пожалуйста лечь сегодня со мной, очень холодно, — эти слова отозвались в моей душе гулким эхом, подтверждая моё плохое предчувствие. В комнате горел камин, и было довольно жарко. Твой голос был слаб, как никогда.
— Конечно, — я на всё согласен, лишь бы тебе было хорошо, — когда ты хочешь ложиться?
— Прямо сейчас, если ты не против.
— Хорошо, — киваю я с некоторым удивлением. На часах только шесть, но если ты хочешь, мне всё равно. А завтра кончится сентябрь, и всё это кончится.
Ложусь к тебе, аккуратно обнимаю твоё исхудавшее тело, прижимаю к себе. Ты действительно очень холодный, но, вскоре, я согреваю тебя своим теплом. Ты трёшься щекой о впадинку между ключиц, а потом подставляешь губы под поцелуй.
— Разбуди меня, когда сентябрь кончится, — просишь ты, улыбаясь измученной улыбкой.
— Обязательно. Как только часы пробьют полночь, — обещаю я и уже в мыслях планирую, что можно будет закатить чайную церемонию совсем скоро: ведь завтра приезжает величайший ниндзя-медик, которого я нанял за бешеные деньги.
Задумавшись, не улавливаю момент, когда твоё дыхание становится размеренным и тихим. Вскоре, убаюканный теплом, я тоже засыпаю, несмотря на столь ранний час.
***
Просыпаюсь ровно в двенадцать: инстинкты шиноби работают. Поворачиваю голову к тебе, хочу разбудить, но что-то настораживает меня. В комнате непривычно тихо, а от твоего тела исходит неестественный холод. Из уголка рта сочится тоненькая струйка крови.
— Изуна? – обеспокоенно спрашиваю я, — Изуна … — начинаю трясти тебя за плечи, забывая о том, что тебе будет больно, — Изуна! – в отчаянье выкрикиваю я, когда прижавшись к месту, где должен биться пульс, слышу тишину.
Отпускаю твою руку. Она, неестественно бледная, медленно, словно запутавшись в невидимых нитях, падает на землю. В ушах звенит, я слышу только свой громко бьющийся ритм сердца, и горечь потери сдавливает спазмом моё горло.
Падаю обратно на простыни, прижимаю тебя к себе. Просовываю руку под подушку, и пальцы нащупывают смятую бумажку – записка, написанная твоим почерком. ?Разбуди меня, когда сентябрь кончится. Если не проснусь, прожив свою жизнь до конца, приходи ко мне. Я буду ждать?.
Слёзы капают на последние слова моего брата и смывают буквы так, что их невозможно будет прочитать, но я и так запомнил их наизусть. Падаю в обморок от нереальности происходящего.
***
Врач, приехавший семью часами позже, объявил, что Изуна умер от разрыва сердца, вызванного постоянными сильными болями. Мой брат умер тридцатого сентября.
***
Каждый месяц, тридцатого числа я прихожу на его могилу. Каждый год, в сентябре, я провожу ночь около надгробия и часто вижу сны про отото. Он улыбается. Он поправился, глаза снова в норме, на щеках здоровый румянец. Он ждёт меня, но просит не торопиться.
Ты моё солнце, Изуна, но оно временно погасло. Наступило недолгое затмение, цвет пустоты, но совсем скоро твои лучики вновь осветят и согреют меня.
Эпилог. Идеальный брат
Рассказывая Саске истинную историю Итачи, я понимал, что делаю всё абсолютно правильно. Он должен был понимать, он должен был перестать ненавидеть человека, который создал ему будущее.
— Он хотел, чтобы ты всегда гордился своим кланом. Уходя, он оставил тебе имя Учиха. Он очернил своё имя, обменял твою любовь на ненависть, но всё-таки он умер улыбаясь. Несмотря ни на что, он прошёл свою дорогу до конца.
Когда я произносил это, по щекам катились горячие слёзы, сравнимые с пламенем Аматерасу. Хотя, может, это просто бред больного человека?
***
Учиха Мадара умер тридцатого сентября. Его нашли холодным октябрьским утром на полу в маленькой комнате заброшенного дома. В его руках была сжата записка с двумя короткими словами: ?Я иду?, а на губах навсегда застыла улыбка. Учиха Мадара умер счастливым.
Per aspera ad astra – Через тернии к звёздам.