Глава 14. ...раздается то ли песня, то ли стон (1/1)

Около шестнадцати лет тому назад?— Идите уже, Карл Францевич,?— Ковлейский лениво махнул рукой, выпроваживая немолодого хозяина дома. —?Разберусь я с вашими… Квартирантами.?— У меня тут не ночлежка! Я приличный человек! Я рассчитывал, что раз уж эту семью по протекции заселили, проблем не будет… А уж тем более?— таких проблем! —?гладко выбритое лицо Карла Францевича пошло красными пятнами. —?Я представить себе не мог… Какие слухи пойдут! Что только люди скажут!?— Люди не скажут ничего,?— спокойное равнодушие Ковлейского как ветром сдуло. Чеканные слова, резкий тон даже бывалого военного заставили бы вздрогнуть, куда уж несчастному Карлу Францевичу. —?А если только попробуют сказать?— любые люди, вот даже вы сами, дражайший наш,?— пожалеют.?— Я… Господь Всемилостивый… Конечно-конечно, Кирилл Игнатьевич, я вовсе и не думал… —?Карл Францевич вдруг икнул, сжался, нервно озираясь, и боком поспешил отступить к двери. Кирилл Игнатьевич Ковлейский одарил его полным неприкрытого презрения взглядом и с шумом хлопнул дверьми. Повернул ключ на два оборота, присмотрелся к замку?— профессиональное, с другой-то стороны следов взлома не нашел,?— устало потер нос… И, поджав губы, повернулся, чтобы окинуть комнаты цепким взглядом. Не слишком бедно, но и не роскошно. Мебель даже не из-за Ворот заказанная, а из той, что ремесленники на окраинах собирают из деревянных остатков. Обивка совсем поистерлась. На полочках и столах ни статуэтки какой, ни подсвечника поизящнее… Цветочная ваза разве что, из хорошего фарфора, сразу видно. Подарок, вероятно. На его вкус, пожалуй, слишком уж простовато… Как и все вокруг. Синевато-серое полотно, укрывающее стены, давно нечищенный паркет, порядком запылившиеся шторы… Неужели у квартирантов настолько денег не было? Вымученно выдохнув, Ковлейский неторопливо прошел в смежную комнату?— гостиную, похоже. На паркете оставались грязные следы: кому-то взбрело в голову в самые дожди чинить мостовую. Губернатор хорошей трепки этим инициативным задать не успел, снова по окрестным селениям отправился с инспекцией, а тем того и надо. Почти месяц все в грязи ползают, а камни по обочинам раскидали. Песок весь скоро дождями вымоет. Вот вернется Яков Петрович к концу недели?— всем мало не покажется. Виноватых и в Управе, и на улице быстро найдут. Казимир Станиславович наверняка уже написал… Или еще кто. Желающих выслужиться, донести на ближнего и не очень развелось слишком уж много. Как только у Якова Петровича терпения хватает все эти бредни читать… Нет, правильно он таких пороть время от времени приказывает. Совсем уже сдурели. То щенят с псарни сосед украл, то девицу из театра ночью похитил и дома держит, то ?не самогон это у него, руду варит, как пить дать!?, то дальние родственники заговор против вице-губернатора в трактире планируют… Казимир Станиславович все смеется, а давно мог бы уже в ?Ведомостях? пару статей пустить. Или у этих, недавно снова открывшихся, в ?Обозревателе?. Не до шуток же совершенно! Вон, Бинх, дрянь живучая, третий месяц как в Трущобах обустроился?— и черт знает, чего теперь ждать. Совсем рехнулся со своими идеями, еще и Ковлейского едва за компанию на плаху не отправил. Аракчеевым он восторгается, как же. Начитался каких-то безумных итальяшек, и свои теории строит. Бывший военный, искусный фехтовальщик, да и умный мужик, чего тут скрывать, хитрый, что лиса какая,?— вот он представляет собой опасность. Вот о Трущобах доносы были бы полезными. Но нет. ?Соседка вслед плюнула, ворота чем-то облила, а с утра у нас курицы передохли, ведьма она!? Яков Петрович все перелистает, где-то указания напишет, где-то просто емкое ?болван? черканет, а ему, Кириллу Игнатьевичу, разбирайся. Дома семеро по лавкам, к ужину опоздаешь?— рожки да ножки достанутся. А ведь он начальник охраны Губернатора, неужели достойную жизнь себе обеспечить не может? И ведь не заикнешься лишний раз: Наталья Степановна женщина суровая. Раз муж все равно дома не объявляется, то к чему пустое расточительство? Продукты переводить… Домой не спешит?— стало быть, не голоден. По трактирам али ресторациям, верно, похаживает. Ковлейский мрачно посмотрел на лежащее на паркете тело. Крови-то вокруг немного совсем: никаких капель или луж на полу, как иногда бывало, разве что пятна размазали. Отмывать долго не придется. На кресле бурый отпечаток, но тут или обивку менять, или сразу уж выкинуть. А вот покойная… Домашний халат с кистями и пеньюар изрезаны, почти изорваны на груди. Ткань черной кажется от плохо высохшей крови, зато напитавшиеся оборки уже колом встали. И все это великолепие охотничьим ножом увенчано, из груди часть лезвия и резная ручка торчат. Устало потерев переносицу, Ковлейский нахмурился: лицо покойной было слишком хорошо знакомо. Свежести уже никакой, только до сих пор красивая. А ведь когда его только-только сюда вызвали, еще надеялся, что ошиблись, обознались… Что ж, у дорогой Натальи Степановны сегодня будет прекрасный повод поворчать. Он здесь явно надолго. Ни полиции, ни своим же такое без надзора не передашь. С такими вещами стоит разбираться, пока местный хозяин не вернулся.?— Да, Ариадна Серафимовна, экая оказия случилась,?— мрачно пробормотал Ковлейский, опускаясь рядом с телом: сапоги заскрипели. —?Многие вас не любили, но чтобы уж настолько… В стороне послышался шорох и сдавленный всхлип. Ковлейский не обернулся, не нашел повода. Даже тихие шаги он бы услышал, других охотничьих ножей в этой квартире точно водиться не могло, а все остальное… В комнате сидела только дочка покойной. Лет шестнадцать-пятнадцать на вид, худая, словно в жизни ее никто не кормил, щеки впалые, лицо бледное?— вот глаза огромными и кажутся. В углу сжалась, за колени себя обняла, кудри черные по плечам разметались. Пальцы в крови, сорочка заляпана, даже на босых ногах следы видно. Ну какое тут следствие затевать, дураку ясно. Характер у Ариадны Серафимовны был отвратительным, вот и довела, небось… До газетчиков дойдет, такой скандал начнется, лишь бы до Петербурга не добралось.?— Признаться, я все считал, что милейшую Радушку Ольга Васильевна отравит,?— послышался от окна негромкий сухой голос. В одно мгновение Ковлейский подскочил на ноги, выхватывая шпагу: голос этот был чертовски знакомым. Последние пару месяцев он, только куда более хриплый, как с того света, звучал в каждом сне Ковлейского. Старый друг, сослуживец, пуд соли вместе съели?— а жизнь иногда так выворачивается, что ни одна гадалка не выдумает. И вот сейчас этот самый бывший друг, влезая в чужой дом через окно, на него дуэльный пистолет наводит. Шпага на солнце блеснула, а Ковлейский, стоило бросить один взгляд на непрошенного гостя, уже понял, насколько бесполезно его собственное оружие. Скрипнул зубами, выпрямился, ближе и чуть вправо шагнул, загораживая сжавшуюся в углу девчонку.?— Так вот кто ящик с Лермонтовским оружием из Управы стащил,?— сухо бросил Ковлейский, пытаясь глядеть на непрошенного гостя как можно презрительнее. Признаться, получалось ужасно.?— Что, шрамы старые заболели, раз так перекосило? —?не преминул заметить тот, легко спрыгивая с подоконника. Жестокой, холодной насмешки не заметить было невозможно. —?Похоронили меня уже? Ковлейский молча глядел на гостя?— вернее, на плохо зажившие шрамы на его лице. Глубокие отметины пересекали щеку, перекрещивались на подбородке, одна уходила куда-то под высокий ворот мундира. Царапины чуть потоньше касались носа. Красноватый, уродливый рисунок рассекал кожу, на удивление не трогая глаз и бровей: словно прикрыли их чем-то, когда случилась беда. Невольно поморщившись, Ковлейский подумал, что не хотел бы знать, как выглядят предплечья старого друга. Расспрашивать, в какой момент он так поседел?— тоже.?— Уж лучше бы ты помер, Христофорыч,?— мрачно заметил Ковлейский.?— И я так же считаю,?— коротко бросил тот, опуская пистолет. —?Кстати, второго в ларце не было, не порочь мое имя попусту. Среди своих ищи.?— Александр Христофорович Бинх не ворует или ворует только по необходимости? Так теперь рассуждаешь? —?выплюнул Ковлейский, не убирая шпаги. —?Все одно. Знаешь, как меня Яков Петрович за твою голову отблагодарит? Бинх не ответил, бросил короткий взгляд на дрожавшую девчонку и тут же уставился на покойную.?— Девчонку жалко,?— наконец произнес он, игнорируя вопрос Ковлейского. —?Какой приказ??— Яков Петрович в отъезде, еще не знает.?— Я не о приказах Якова Петровича, дурень… —?раздраженно начал Бинх, но резко вскинул голову, меняя тон. —?Подожди-ка. Хочешь сказать, Яков на этот счет никаких распоряжений?..?— Проваливай, пока здесь никто другой не объявился,?— холодно заявил Ковлейский, осматриваясь в поисках полотна поплотнее, чтобы завернуть тело.?— Ты все-таки решился и служишь теперь кому-то другому? —?почти торжествующе спросил Бинх, даже не думая убираться прочь. —?Рационально. По-простому решил на вещи взглянуть, без затей… И что же этот кто-то? Ковлейский обернулся, виновато уставившись на девочку. Та, казалось, вообще не реагировала на происходящее. То ли не слышала, то ли все еще была в шоке… Ну да, взгляд пустой, бледность, на лбу испарина. А вдруг совсем рехнулась??— Девочка тоже умерла,?— коротко ответил он. Не хватало еще ко всему подряд привязываться… Приказы нужно без колебаний выполнять. Бинх заметно нахмурился:?— Да она же вся в мать. То ли дурная кровь, то ли умом слаба,?— мрачно буркнул он, подходя ближе к девочке. Та даже не дернулась: чужой, с оружием, с обезображенным лицом?— не испугалась.?— Ты меня учить вздумал? Стыдить? Ты? Напомнить, почему на тебя псов в Управе спустили? —?Ковлейский стремительно повернулся к Бинху. Тот, однако, не особо впечатлился.?— В этом был неправ… Но только в этом,?— чеканно добавил он.?— Если Василий Семенович, где бы его нелегкая не носила, узнает…?— Вот именно. Он будет чертовски недоволен, так? Я слышал, в Башне уже неспокойно. Крысоловы возмущены, но терпят… Пока терпят,?— снова выпрямился Бинх, холодно улыбаясь, и указал на покойную. —?Но вот так, пожалуй, даже лучше. Ольга Васильевна живой в этом смысле куда полезнее. Жаль, не смогу лично наблюдать…?— Ольга Васильевна никому смерти не желала,?— холодно возразил Ковлейский. —?Он не поверит…?— Конечно, старая сказка, будто бы дочь такого человека может быть святой,?— процедил Бинх. —?К Ариадне Серафимовне потом приезжала, небось, как и Яков, послушать ее ангельский голос. Слышал я семнадцать лет назад, как этот голос на всю Управу звучал. Хватило с лихвой. Ковлейский усмехнулся, поправив усы. Все они это пение слышали, несколько лет подряд, разве что с перерывами в пару-тройку месяцев. А как они все счастливы были, когда наконец Ариадна Серафимовна в Управе показываться перестала, не передать словами. Ковлейский, правда, недолго этим счастьем довольствовался: Яков Петрович ему заботы о Радушкином семействе поручил. Бинх, тем временем, продолжал смотреть на девочку. Похоже, кровь на руках его совершенно не смущала. Понимая, что его просто не видят, он опустился прямо напротив, широкими плечами загораживая для девочки все, на что только она могла смотреть.?— И что, вот так ни слова до сих пор? —?Бинх щелкнул пальцами, тихо засвистел?— без толку.?— Я не пытался ее разговорить. Смысла не вижу,?— сухо бросил Ковлейский и невольно вспомнил про пистолет. —?Не нужно ее приводить в чувство. Так милосерднее. Она даже не поймет. Да и… Так же лучше, чем ножом или в петлю, верно??— А я и забыл, какая ты скотина,?— голос Бинха дрожал от плохо скрываемого гнева. —?Даже не смей подходить, я быстрее. И с пары шагов как-нибудь попаду, не сомневайся. Ни один аптекарь с того света не достанет. Мысленно прикидывая, как бы отобрать пистолет, Ковлейский тяжело вздохнул. Не нравилась ему вся ситуация, от начала до конца. И вообще, по долгу службы ему положено Александра Христофоровича схватить, а не вести светские беседы. Скотина?— это Александр Христофорович, конечно, прав, но не законченное же чудовище. Если уж после тех псов выжил, на ногах стоит, даже глаза целы?— кто он, Ковлейский, чтобы поперек промысла божьего идти? Чем еще, как не Провидением, такое объяснить??— Эй, ты же меня слышишь? Слышишь. Ресницы по-другому дрожат,?— осторожно заговорил Бинх, обращаясь к девочке. —?Как тебя зовут, помнишь? Та замотала головой, сильнее вжимаясь в стену. Медленно выставив вперед ладони, Бинх чуть отодвинулся.?— Позже. Хорошо, позже,?— продолжил он, на мгновение замолчал, явно о чем-то раздумывая, обернулся к покойной, и тут же снова посмотрел на девочку. —?Как твою маму зовут? Помнишь??— Ра… Рада,?— дрожащим голосом шепнула девочка, наконец-то фокусируя взгляд на собеседнике.?— Еще бы не помнила,?— равнодушно заявил Ковлейский. —?Да она матери нож в грудь всадила!?— Не слушай, он полный болван,?— коротко шепнул Бинх. —?Рада снова кричала??— Я ей мешала,?— снова шепнула девочка. В голосе отчего-то не было и намека на эмоции: отстраненный, до ужаса равнодушный тон. —?Говорила… Отдаст. К мертвячкам. Там мне место. Бинх прикрыл глаза, пытаясь справиться с собственными мыслями.?— Следователь все еще нужен? —?едко поинтересовался Ковлейский?— Мозгоправ всем нужен,?— устало ответил Бинх и уголками губ улыбнулся девочке. —?Сколько тебе? Не помнишь… Нет, нет, не смотри туда. На меня смотри. Ковлейский невольно закатил глаза. Вот зачем Бинх это устроил? Можно было по-быстрому разобраться, такая ситуация представилась… За дверью послышались голоса?— и Ковлейский почувствовал, как бледнеет. Если заискивающий голос Карла Францевича ничего дурного не сулил, то второй голос… Вот же черт.?— Посмотри, чтобы не сбежала,?— коротко бросил Ковлейский, направляясь к дверям. Нужно было опередить гостей, иначе… Замок зашевелился: похоже, у гостя был свой ключ.?— Оксана,?— тихо шепнула девочка, глядя на Бинха. —?Меня зовут Оксана.?— И чтобы ни звука! —?холодно бросил Ковлейский, мысленно чертыхаясь, и первый рванул на себя дверную ручку. —?Ольга Васильевна, вам здесь быть не следует. Вам вообще из Управы уезжать не стоило, это опасно.?— Кирилл Игнатьевич? —?русоволосая женщина, что стояла на пороге с ключом в руках, вздрогнула и нервно заправила за ухо прядь, открывая темную родинку на виске. —?А вы что здесь… Простите. Позвольте мне войти. Карл Францевич не говорит, что случилось, я бедную Оксану хотела навестить. Она наверняка не в себе, несчастная… Ругаясь про себя на все лады, Ковлейский шагнул вперед, загораживая двери:?— Не стоит вам этого видеть. Ольга Васильевна заметно помрачнела. Потянув на себя оборку, украшавшую черные перчатки без пальцев, она расправила плечи и вежливо улыбнулась. Ковлейский, однако, с места не двинулся.?— Почему? Кирилл Игнатьевич, я не стану жаловаться Якову Петровичу, вы же знаете… —?голос Ольги Васильевны стал тише, во взгляде читалось беспокойство. —?Я волнуюсь, Оксану нужно увезти отсюда.?— Яков Петрович строго-настрого запретил вас пускать к Ариадне Серафимовне,?— Ковлейский состроил виноватое лицо. —?Не следовало вам даже показывать это место. А теперь тем более, кошмары замучают.?— Да что там такое? Позвольте… —?сильным голосом начала было Ольга Васильевна, нервно поправляя юбки.?— Ольга! —?еще один голос, запыхавшийся, доносился из глубин коридора. Не удостоивший приветствиями Карла Францевича Казимир Мазовецкий вплотную подошел к Ольге Васильевне. Чуть ли не в лоб дышал: ее нелюбовь к таким популярным в Империи кринолинам боком вышла. —?Да что же вас так в подобные места тянет… Кирилл Игнатьевич, спасибо огромное. Ольга, идемте, я вас в Управу отвезу. Нечего вам на покойников смотреть.?— На каких еще покойников? —?от Мазовецкого Ольга Васильевна мгновенно отступила, в глазах мелькнула ярость. Тон, однако, оставался предельно вежливым. —?Там мать и дочь живут, я имею полное право… Муж Радушки уже восьмой год как в могиле, я забочусь…?— Не имеете,?— резко перебил ее Мазовецкий и тут же сочувствующе добавил:?— Яков прямо запретил. Идемте. Вы же не станете спорить? Ольга Васильевна быстро посмотрела на Ковлейского: тот виновато отвернулся.?— Что с девочкой? —?холодно спросила она, наощупь пытаясь найти на поясе кошель. —?Этого мне тоже знать нельзя? Переминавшийся у самой стены Карл Францевич вдруг подал голос:?— Так убила она мать свою. Ариадну Серафимовну,?— торопливо заговорил, словно не замечая, как Ольга Васильевна меняется в лице. —?Все утро ругались. А потом затихло, я и… А там… Кровь везде… Ой. Заметив яростный взгляд Мазовецкого, Карл Францевич прижал пальцы к губам, замолкая.?— Что с Оксаной? —?полумертвым тоном переспросила Ольга Васильевна, заметно пошатнувшись. —?Я не спорю с приказами губернатора. Я просто хочу знать.?— Ковлейский, идите,?— коротко бросил Мазовецкий, деловито подхватывая Ольгу Васильевну под локоть. Та даже вывернуться не попыталась, только поморщилась. —?Повесилась несчастная. Груза вины не выдержала.?— Я хочу… —?шепотом начала Ольга Васильевна, даже не пытаясь вытереть бегущие по бледным щекам слезы.?— Нет. Этого вам видеть не следует,?— Мазовецкий потянул Ольгу Васильевну за собой, все дальше от двери.?— В часовне, что на восточной окраине, есть батюшка… Варфоломей,?— хрипло произнесла Ольга Васильевна, еле переставляя ноги и едва не выпуская кошель из дрожащих пальцев. —?Пусть молебен по обеим закажут. Ему. Вот… Вот деньги, на похороны и…?— Оленька, вы же не считаете, что Яков Петрович о таком до сих пор не побеспокоился? —?мягко шепнул Мазовецкий и довольно улыбнулся, когда Ольга Васильевна побледнела еще сильнее. С трудом повернувшись?— ноги отказывались слушаться?— Ковлейский вернулся в комнаты. Как вовремя появился Мазовецкий… Хотя этот в любую нору залезет, скользкий как угорь. А в совпадения после долгих лет на службе у Губернатора верить совсем перестаешь. Пути назад теперь уж точно не было. Не то чтобы он осознанно выбрал поддержать Мазовецкого. Да, тот был моложе нынешнего Губернатора, всего за какие-то пару лет сумел заручиться поддержкой Бенкендорфа, теперь вон, губернаторскую женушку обихаживает… Но Якова Петровича Ковлейский все равно уважал безмерно. Не хотел, если быть честным, вообще влезать в эти заговоры. Только… Как уж получилось. Нужно было быстро разобраться с девчонкой: никаких намеков больше от Мазовецкого не требовалось. Приложить чем-нибудь тяжелым Бинха по голове, велеть проверенным людям его на какой окраине выбросить, а самому заняться… Мысль просто оборвалась. В комнате было пусто, и только распахнутое окно подсказывало, что именно здесь случилось. Ни Бинха, ни Оксаны. Сбежал, скотина. Снова. Черт. Он же их в Трущобах в жизнь не сыщет. Уже совсем темнеет, а на утро поздно будет… Хвала Господу, как именно выглядела Оксана знали немногие. Да и кем эта девчонка была?— тоже. Вряд ли Мазовецкий захочет лично убедиться, что Оксана мертва. Похороны все равно пройдут раньше, чем Яков Петрович вернется. Оставалось надеяться, что Бинх сам девчонку не подставит. А вырастет?— так кто же в ней дочку городской певички узнает… И все-таки, какую-нибудь тощую девчонку в гроб положить придется. Негромко выругавшись, Ковлейский плюхнулся в кресло и уставился на покойную Ариадну Серафимовну.***?— Яков Петрович! —?громыхнул по зале до отвращения счастливый голос Лермонтова. Почтенная публика даже притихла на мгновение, с разницей в десятые доли мгновения поворачиваясь к главному входу. —?Как мы рады вас видеть! Столько готовились, все идеально, все для вас, господин Губернатор. Прохор, возьми пальто, не стой столбом. Девушки, шампанского… Нет, Жизель, милая, не этот кошмар, для Якова Петровича только лучшее. Михаил Васильевич, мое почтение. Устало выглядите. Никак очередных заговорщиков поймали? Нарочито-глубоко склонившись и размахнувшись цилиндром так, что задел подоспевшего Прохора, Лермонтов скривил лицо в хитрой улыбке и уставился на Губернаторский перстень. Гоголю показалось, что Лермонтов не иначе как расцелует Губернатору руки, уж неизвестно, в знак почтения ли, как какому кардиналу, или с нежностью, как даме, чьей благосклонности добиться желает. Такой уж взгляд подобострастный… Что за манера?— извращаться над всем, чем только можно? Проследивший за взглядом Гоголя Лермонтов неожиданно подмигнул?— и самым натуральным образом потянулся к руке Губернатора, явно намереваясь заодно упасть на колени. Шут. Даже колпак с бубенцами такому не особенно-то нужен. Не успел Гоголь и представить, как будут звенеть колокольчики на пестрой шапке дурака, откуда-то позади послышалось рычание. Оскалившийся черный пес легко прошел между расступающимися людьми: чиновниками всех мастей, пузатыми и лощенными; отставными военными, способными прямо сейчас поучаствовать в конкурсе на лучшие усы; служащими лечебниц и аптекарских учреждений, обменивавшихся новостями об улучшенных эликсирах; красавицами в самых разных платьях: от подобающих служащим в Башне дамам похожих на мундиры до схожих скорее с кружевной упаковкой, перетянутой в середине изящной лентой. Лермонтов, услышав рык, неохотно отступил, а пес, уже оказавшийся у ног Губернатора, вдруг затих. Смутившийся Прохор, в руки которого полетело пальто и цилиндр почтенного гостя, напугано выдохнул и зашагал прочь. Пес почти по-человечески фыркнул, обвел присутствующих недобрым взглядом, ткнулся носом в руку Торжевского и снова поплелся куда-то к стене.?— Не перестаю восторгаться этими прекрасными животными,?— продолжил Лермонтов, не оставляя ни единой возможности забыть о себе. Нехотя отвернувшись от Торжевского, Губернатор скучающе поднял брови, царапнув наконечником трости по паркету, и прищурился, словно пытаясь вспомнить, кто перед ним стоит. Торжевский довольно хмыкнул, деловито поправил ремни с оружием и махнул рукой вошедшим следом широкоплечим господам. Те почти синхронно кивнули и поспешили раствориться во все прибывающей толпе.?— И вам доброго вечера, Михаил Юрьевич,?— наконец легко отозвался Губернатор, провожая взглядом свое удаляющееся алое пальто. Казалось, большее оживление у него вызвал не Лермонтов, а Прохор. —?Смотрю, ваше заведение процветает. Как ваш новый балетмейстер, освоился??— Надеюсь, его старания будут оценены по достоинству. А, Николай Васильевич, вы тоже здесь. Прекрасно,?— скучающе протянул Лермонтов, отворачиваясь от нервно поправляющего платок Гоголя, и хлопнул в ладоши. В одно мгновение рядом выросла очередная красавица из утопленниц с сияющим взглядом. Рюши ее платья?— приличного, будь оно одето подобающим образом,?— сползли настолько, что, казалось, вот-вот вовсе свалятся с груди, украшенной ниткой мелкого жемчуга, вместе с лифом. Никакой корсет не поможет. —?Дорея, милая, составь компанию дорогому Якову Петровичу… Наши гости не должны скучать. О, вот и шампанское. Буквально впихивая бокалы в руки Торжевского и Губернатора, Лермонтов продолжал скалиться. Еще немного?— и станет похож на одного из тех несчастных, изуродованных на потеху публике, что бродили по Европе еще пару столетий назад. Не может человек так улыбаться, если ему щеки не распороть…?— Не стоит,?— холодно произнес Губернатор, легко высвободил руку и заставил прильнувшую к нему было девицу забрать шампанское. —?Вы бы хоть шаль накинули, милая, раз так замерзли. Михаил Юрьевич, не хочу пренебрегать гостеприимством, но все же я в вашем заведении не для этого. Надеюсь, ваше представление нас достаточно развлечет.?— О, не сомневайтесь,?— с жаром заговорил Лермонтов, взглядом заставляя девушку не уходить далеко и подзывая еще нескольких. —?Я продумал буквально все, чтобы вы, Яков Петрович, оценили. Губернатор не ответил, а Торжевский одарил Лермонтова изучающим взглядом, шагнул в сторону и демонстративно перевернул бокал в цветочный горшок.?— Не пью на службе,?— отчеканил он, не скрывая неприязни. Шаг вперед?— сапоги заскрипели?— и вот уже кожаные перчатки скользнули по плечам застывшей на месте той, самой первой девушки. Гоголь заметил, как распахнулись ее глаза, какое мерзкое выражение промелькнуло по лицу Лермонтова, но Торжевский на все это не обратил никакого внимания. Вернул рюши на положенное им место, пусть и чуть грубовато, обошел девушку, словно осматривая статую, которую уже видел сотни раз, рванул ослабшую шнуровку, легко завязывая бант… Еще пара прикосновений чтобы вернуть в петлю явно расстегнутую кем-то крохотную пуговицу. Словно бы и не мешали перчатки: ни одного лишнего движения. Разве что мягкие волосы, что выбились из свитых в узел кос на затылке девушки, чуть шевельнулись.?— А когда вы не на службе? —?от неугасающей улыбки у Лермонтова чуть дернулось веко. Говорить приходилось в спину: Торжевский не спешил поворачиваться. Словно сражаясь с истинными эмоциями, Лермонтов бросил странный взгляд на руки в тесных перчатках, что теперь поправляли жемчужную нить на шее девушки, облизнулся, схватил с подноса одной из своих спутниц новый бокал и буквально вцепился в хрусталь всеми пальцами. —?Вашей верности долгу остается только позавидовать. Торжевский повернулся, заложил руки за спину и улыбнулся в ответ, заставляя троих девушек, что вились вокруг Лермонтова, съежиться от ужаса.?— Я рад, что нам двоим известно значение слова ?верность?, Михаил Юрьевич,?— шепнул он, склонив голову, и тут же выпрямился. —?Прекрасное место, отдаю вам должное. Блестящее. Шали Управа пришлет, и будет очень даже прилично. Воздух, знаете ли, очень чистый. Никаких посторонних запахов… А то знаете, как бывает. То гарью нанесет, но миндалем… Тончайший хрусталь пошел трещинами?— и разлетелся на мелкие кусочки прямо в руках Лермонтова. Улыбка Торжевского стала шире.?— Что тут… Михаил Юрьевич, почему… Ох. Конечно же,?— бодрый голос пробивающего через застывшую толпу Пушкина вдруг стал до ужаса усталым. —?Добро пожаловать, Яков Петрович. Господин Торжевский, заверяю, что о безопасности гостей мы позаботились. Николай Васильевич, рад видеть. Прошу прощения, если Михаил Юрьевич позволил себе что-то… Все волнуются перед премьерой. Губернатор с интересом перевел взгляд на Гоголя, явно позволяя ответить за всех.?— Михаил Юрьевич был непростительно хорошим хозяином,?— не удержался от ответной колкости Гоголь. —?Не так, как в прошлую нашу встречу в его доме, но ощущения похожи. Торжевский одобрительно кивнул, глядя куда-то перед собой, а Губернатор весело засмеялся.?— Надеюсь, однажды я тоже смогу принять вас в своем доме,?— резковато произнес Пушкин и тоже заложил руки за спину, словно отзеркалив позу Торжевского. Гоголь был уверен, что тот до боли сжимает кулаки. Откуда-то издалека снова донеслось глухое рычание.?— Думаю, начать стоит с подобающего приглашения, Александр Сергеевич,?— холодно бросил Торжевский, легко переключая внимание на себя. Гоголь подумал вдруг, что впервые согласен с начальником темных мундиров… Более того, даже благодарен ему за правильные слова. Лермонтов было дернулся, но под осаживающим взглядом Пушкина так и застыл на полушаге. Девушки переглянулись и торопливо исчезли в толпе, напоследок так же мягко улыбнувшись.?— Я учусь на собственных ошибках, Михаил Васильевич,?— гордо заявил Пушкин, выше задирая подбородок. Бакенбарды?— самую малость длинноватые?— от этого, казалось, стали топорщиться еще сильнее. —?И смею надеяться, что мой взор не затуманивается от новой должности, скорее наоборот.?— Я тоже на это надеюсь,?— Торжевский будто бы случайно стянул перчатку и теперь шлепал ею о руку. —?Ваш друг тоже учится на своих ошибках??— Не сомневайтесь,?— отчеканил Пушкин, прекрасно понимая намек, и уставился Торжевскому куда-то в кадык. —?У вас никогда не будет повода обвинить в чем-то Михаила Юрьевича.?— Что ж, я бы поспорил по поводу затуманенного взора,?— снисходительно заметил Губернатор. Все натянуто засмеялись, даже Торжевский вновь позволил себе коротко улыбнуться, но продолжать спор не посмели. Пушкин, вытянув из внутреннего кармана широкий белый платок, сдавил запястье Лермонтова, заставляя того выпустить из рук остатки бокала, коротко отряхнул от мелких осколков и наскоро обмотал тканью порядочно исцарапанную ладонь. Пальцы Лермонтова чуть дернулись, но вырываться или возражать он не стал.?— Еще раз добро пожаловать,?— предельно спокойно произнес наконец Пушкин, так и не отпуская запястье Лермонтова. На Губернатора он больше не смотрел, только хмурился, рассматривая алые пятна крови на платке. —?Чувствуйте себя как дома. Особенно вы, Яков Петрович. Гоголь почувствовал, как от всех этих недомолвок, скрытых оскорблений и натянутых улыбок у него начинает кружиться голова. А ведь Лермонтов с Пушкиным точно будут в Губернаторской ложе. Сколько будет длиться представление, час? Полтора? Он точно свихнется. Учитывая, что хорошо было бы еще как-то помочь Бомгарту с Тесаком… Дьявол.?— Этот… взбалмошный кретин точно что-то затевает,?— отчеканил Торжевский, не успели они и отойти на пару шагов.?— Который из них? —?равнодушно переспросил Губернатор, выдохнул и повернулся к Торжевскому. —?Конечно, эти двое что-то затевают. Им вообще нравится находиться в центре событий, а тут такой повод. Признаться, мне по-настоящему интересно, почему Лермонтов так весел. Разве что не пляшет от восторга. Торжевский поджал губы, и Гоголю вдруг подумалось, что все его крайности в действиях и поступках связаны с излишней подозрительностью. Кажется, даже Губернатора это порядком утомляет.?— Я все-таки проверю,?— отчеканил Торжевский. Сидеть?— или, в их случае, стоять?— без дела ему было не по душе. —?Обойду все… Может, найду что-то интересное. Замечая позади Губернатора и Торжевского Бомгарта?— тот, будто бы услышав разговор, отчаянно махал руками?— Гоголь почувствовал, как в жилах стынет кровь. Увидят, узнают?— вопросов не оберешься. Ладно хоть Лермонтов с Пушкиным чем-то своим увлечены: совсем в другой части зала беседуют.?— Не думаю, что в этом есть смысл,?— осмелев, заявил Гоголь. Вовремя остановился, чтобы Торжевского за рукав не схватить: паника давала о себе знать. Прижавший к груди саквояж Бомгарт, тем временем, быстро кивнул и, потянув за собой появившегося наконец Тесака, исчез в одном из боковых коридоров. —?Господин Пушкин и господин Лермонтов не круглые дураки, чтобы готовить что-то опасное. Тем более сейчас.?— Николай Васильевич совершенно прав,?— припечатал Губернатор, преувеличенно-заинтересованно разглядывая набалдашник собственной трости. —?Это вполне разумно. Не станет же Александр Сергеевич по пустякам раздражать Бенкендорфа прямо перед своим назначением.?Торжевский, не дергайтесь. Всему свое время. Пусть Михаил Юрьевич нас развлекает. Его детские выходки всего лишь надоедливы, не более. Торжевский возражать не стал. Молча повернулся к снова оказавшимся рядом плечистыми господами в сюртуках, коротко кивнул и принялся натягивать перчатку, то и дело посматривая на вездесущие цветы. Судя по выражению его лица, в каждом букете скрывался то ли яд, то ли запрещенный в Городе пистолет, то ли заговорщик с ножом. Обмолвившись парой слов с редактором Губернских Ведомостей (тот казался предельно вежливым, пусть во взгляде явственно читалась зависть), Гоголь скользил взглядом по все прибывавшим гостям и сновавшим среди публики девицам. Снова заметив неподалеку Лермонтова, он хотел было отвернуться, но почему-то насторожился. Не замечавший его внимания Лермонтов очень терпеливо, но эмоционально объяснял что-то девушке в широком плаще, укрывавшем ее короткое, до щиколоток, пышное платье. Лицо девушки пряталось под глубоким капюшоном. Гоголь только отметил, как бережно, почти по-родственному Лермонтов поправил плащ на ее плечах, а потом принялся распекать невысокого мужичка в расшитом золотом кафтане. Пушкин же то пропадал, то объявлялся снова: его неизменный цилиндр и темные кудри то и дело мелькали в толпе. Сам Губернатор хоть и обменивался любезностями с каждым встречным, больше не скрывал скучающего выражения лица. Почти поминутно он поглядывал на огромные часы на стене. Казалось, черные стрелки с причудливым узором объявили его личным врагом и теперь нарочно ползут самым медленным образом. Нет, конечно, формально ничего не мешало Губернатору забыть о беседах и отправиться прямиком в ложу. Но, судя по недовольному взгляду не отходившего от Губернатора ни на шаг Торжевского, а также сновавших неподалеку отряда явно вооруженных господ в сюртуках и нескольких черных псов, пугавших гостей рычанием, именно эти его ничего не значащие разговоры были единственной уступкой хозяину вечера. С другой стороны, если добавить к разумным тревогам охранительной команды толпу людей, за каждым из которых не уследишь и не самый прекрасный букет запахов?— в воздухе смешивались дорогие парфюмы благородных дам, ничуть не менее дешевые, но очень уж крепкие духи местных девиц и вездесущий аромат многочисленных живых цветов,?— любая раздражительность становилась легко объяснимой. Губернатор, однако, успевал не только подходивших к нему с приветствиями, подбирать подходящие ситуации фразы и отчаянно скучать, но и осматриваться. Вот и сейчас взгляд его остановился на стоявшей рядом с Лермонтовым девице в плаще (никак, заметил, как на нее глазеет Гоголь). Словно что-то почувствовав, она коротко обернулась?— самому Гоголю удалось разглядеть разве что крупную мушку на напудренной щеке,?— и, шагнув в тень, словно пытаясь скрыться, продолжила свой разговор с нахмурившимся Лермонтовым. И если Гоголь интерес к девице?— одной из танцовщиц, судя по торчащей из-под плаща короткой юбке и пуантах, которые шелковыми лентами оплетали ее лодыжки,?— быстро испарился, Губернатор отчего-то глядел ей в спину куда пристальнее. Словно что-то знакомое увидел. Глаза его заметно потемнели, но никаких опасений Торжевскому он высказать не пытался.Разве могло быть что-то не так с одной из многочисленных танцовщиц? Не стоило и беспокойства. Наверняка это усталость и вечный поиск врагов в каждом встречном давали о себе знать. И балет этот… Провести вечер можно было с большей пользой. Даже полный глупец понял бы, что Губернатору такая трата времени приходилась не по душе. Так что когда подоспевшие Пушкин и Лермонтов, демонстрируя поразительное радушие, принялись сопровождать их компанию к положенным местам, на лице Губернатора отразилось явное облегчение. Что уж говорить о Торжевском: тот был счастлив спастись от непрекращающейся пустой болтовни. Какая-то четверть часа, а Гоголь уже весь извелся, жалея, что не нашел повод отправиться следом за Бомгартом. В конце-концов, зачем Губернатору его постоянное присутствие? Тот же Лермонтов его наверняка так беседой увлечет, что не до остального станет. Там, в других корпусах, возможно, девушки умирают… А он здесь развлекается. И не сбежать: Лермонтов и Пушкин у входа о чем-то шепчутся. Тихо, ничего не услышать. Да что же за вечер такой…?— А что цензор по поводу этого шедевра сказал? —?негромко, чтобы его слышали только Гоголь с Торжевским, поинтересовался Губернатор и, опираясь на трость, неторопливо пошел вперед, чтобы повнимательнее разглядеть узорчатые перила.?— Вольное переложение ?Катарины, дочери разбойника?,?— отрапортовал Торжевский, дожидаясь, пока Губернатор опустится в кресло, чтобы передать ему бинокль. —?Того, что в Империи впервые в Большом давали.?— Каменном или Петровском? —?почти равнодушно переспросил Губернатор, уставившись на занавес.?— Столичном,?— кивнул Торжевский, все еще оставаясь на ногах, и продолжил. —?Цензор ничего странного не заметил ни на одной из репетиций. Губернатор нахмурился, потом невесело улыбнулся:?— Помню, да. Надеюсь, никаких танцев с ружьями??— В Городе нет никого, кто бы смог научить их балетмейстера,?— усмехнулся Торжевский, взглядом заставляя Гоголя занять место справа от Губернатора. Два черных пса уже устроились у входа в ложу: теперь доносилось только их мерное дыхание. —?Такие высокие гости по эту сторону Ворот ни разу не показывались. Невольно слушая негромкий смех Губернатора, Гоголь завертел головой. Пушкина в ложе не было, куда-то уйти успел. Остались только местный слуга и пара сопровождающих Торжевского господ. Зато Лермонтов уселся позади Губернатора, придвинул ближе кресло… Чуть наклонись?— и на ухо шептать что угодно можно. Только поэтому когда Лермонтов внезапно заговорил, бесцеремонно перебивая продолжавшего говорить о цензуре Торжевского, Гоголь не удивился. А не повернись вовремя?— наверняка бы испугался.?— Александр Сергеевич очень просил о вас позаботиться,?— почти раболепно начал Лермонтов, а Гоголю стало не по себе от скользкого подтона, что звучал в каждом его слове. —?Он настаивал, чтобы вы, Яков Петрович, разглядели каждую деталь…?— Это вы так на стариковское зрение намекаете, Михаил Юрьевич? —?пошутил Губернатор, даже не повернувшись. —?Тонко, милейший.?— Рад стараться,?— Гоголь затылком почувствовал, как Лермонтов насмешливо склонил голову.?— Нет нужды так стараться,?— коротко заметил Губернатор, без интереса оглядывая зал. —?Я, несмотря на бытующее в определенных кругах мнение, достаточно внимателен… И на удивление понятлив. Думаю, смогу разобрать каждый ваш намек. Вы же соавтор, верно? От чужого дыхания над ухом Гоголя передернуло. Заметивший это Лермонтов наклонился еще ближе, да еще и руку будто бы случайно ему на плечо положил.?— Я отчаянно желаю, чтобы мои труды были оценены по достоинству,?— почти пропел Лермонтов.?— Уж не до смерти ли? —?холодно бросил Торжевский. Он до сих пор не уселся в кресло и прекрасно видел происходящее. —?Михаил Юрьевич, если вы еще ближе придвинитесь, я буду уверен, что вы решили умыкнуть у Николая Васильевича крест, а у Якова Петровича?— кошель. Лермонтов снова оскалился, поднял перед собой руки и легко отодвинулся:?— Замечания мне делать позволено??— Желаете цензора? —?таким же оскалом ответил Торжевский и, заметив вышедшего на сцену Пушкина, быстро сел по левую руку от Губернатора. Говорить теперь приходилось, повернувшись вполоборота. —?Думаю, с этим проблем не возникнет. К тому же, я и сам не против узнать наконец, в чем заключается подлинный смысл вашего шедевра. В пол уха слушая приветствия почтенной публике от Пушкина, Гоголь думал, что даже валяться в луже перед трактиром куда приятнее, чем наблюдать, как Торжевский и Лермонтов исходятся ядом. И ведь не сбежишь: Михаил Юрьевич тотчас не только их ложу, но и добрую часть зала об этом оповестит. Странно, к слову, что Губернатор на это почти не реагирует. Судя по всему, Лермонтова он не любил ничуть не меньше, чем тот же Торжевский. Нет, он решительно ничего в этом не смыслил. Что толку рассуждать?— фактов-то на руках нет. Слушать, собирать сведения?— авось чего и прояснится. Выпрямившись в кресле?— словно шомпол проглотил?— Гоголь принялся вспоминать, о чем именно эта самая Катарина. Афишку он оставил где-то дома, да и сразу заглянуть не удосужился. Кажется, о чем-то таком он уже слышал, еще когда в Империи жил, весь Петербург тогда помешался на той француженке что исполняла заглавную роль… Слухи ходили, будто сам государь ею заинтересовался. Или немке? Всего не упомнишь, особенно столько лет спустя. Точно, Эльслер. Еще шляпки шили, с широкими полями и пучками перьев… Мода?— занятная вещь. Сюжет вспоминался неохотно. Кажется, речь шла о девушке, той самой Катарине, причудой судьбы возглавившей разбойников. Был художник, который к ним попал и влюбился в Катарину… И закончилось все не слишком-то хорошо, Катарина погибла. Пушкин поклонился, хлопнул в ладоши?— и оркестр заиграл. Послышалось пение: похоже, утопленницы теперь не только танцевали. И, признаться, Гоголь не был уверен, что в том же храме отца Варфоломея голоса были намного чище. Хотя… Кто знает, сколько в этом году среди утопленниц выпускниц сиротских домов. На сцене, меж тем, на возвышении лежала девушка: похоже, актриса или танцовщица, все одно, изображала спящую. Рядом, у изголовья кровати, на коленях стоял широкоплечий седой мужчина: Гоголь невольно удивился, что среди служащих нашелся и такой человек. Мужчина, судя по пению хора, молился. У самого края сцены сидели еще двое: темноволосый молодой человек, закованный в цепи, и другой, его стражник, если судить по сабле, в рваном зеленом мундире. Вокруг, не замечая остальных, танцевали многочисленные ряженые в темные костюмы… Похоже, разбойники.?— У нашего балетмейстера роль небольшая, но очень важна,?— зашептал Лермонтов, снова пододвигаясь ближе. Торжевский расправил плечи и сжал губы. —?В оригинале отец Катарины умирает, как вы помните. И мы посчитали, что важно показать, как среди разбойников оказались главные мужские персонажи. Одного привел отец Катарины, а другой присоединился сам… Седой, тем временем, поднялся на ноги, поцеловал в лоб спящую девушку, неспешно прошел к краю сцены. Музыка стала громче, а танцоры двигались все быстрее. Седой, не поглядев на стражника, снял с закованного цепи, передал ему нож. Хор словно сбился: теперь пело множество неразборчивых голосов, все выше звучала скрипка. Седой деловито поправил перевязь, положил руки на плечи мужчин, словно подбадривая,?— и исчез за кулисами.?— Какая трактовка,?— Губернатор чуть поднял брови. —?Полагаю, художника среди этих двоих нет??— Очень тонко подмечено, Яков Петрович. Почти каторжник и бывший военный, военный и каторжник… А есть ли разница? —?довольно громко произнес Лермонтов, не желая, чтобы пение заглушило его слова. Гоголь с вопросами не полез: напряжение в воздухе читалось слишком уж хорошо. Неужели что-то личное??— И кто же тогда оставит Катарину? —?спокойно поинтересовался Губернатор, качнув в руках трость, и потянулся к биноклю.?— Оба, Яков Петрович,?— с притворной горечью ответил Лермонтов и опустил подбородок на спинку чужого кресла.Гоголь невольно подумал, а не мог ли Лермонтов порядком набраться перед вечером? Хотя спиртным особенно не пахнет. Может, всему виной какой-нибудь эликсир??— А что, позвольте уточнить, Александр Сергеевич насчет вашей находки сказал? —?лицо Губернатора, через бинокль глядевшего на сцену, где просыпалась Катарина, заметно менялось. Заходили желваки, а мышцы словно окаменели.?— Александр Сергеевич, думаю, еще лично выскажется. Он желал поприветствовать графа Данишевского с женой, они тоже почтили нас присутствием,?— Лермонтов лениво повел рукой и улыбнулся Гоголю. —?Но Александр Сергеевич согласился, что такие мои рассуждения по поводу сюжета особенно интересны.?— Интересны… Не то слово, Михаил Юрьевич. Даже занимательны,?— Губернатор передал бинокль Торжевскому.?— Да что же это я, у меня на такой случай все подготовлено! —?всплеснул руками Лермонтов и щелкнул пальцами. Тут же в ложе появился еще один слуга, с серебряным подносом, на котором на алой подушке лежало три новехоньких театральных бинколя с ручками. —?Специально же заказано. Берите, Николай Васильевич. Детали, в деталях?— вся суть! Смотревший на сцену Торжевский скрипнул зубами, отнимая бинокль от лица, и яростно взглянул на Лермонтова. Тот снова оскалился, придавая взгляду самый невинный вид. Губернатор, заметив, как сузились зрачки Торжевского, резко повернулся:?— Не смей. Сиди,?— четкий, предельно простой приказ заставил Торжевского замереть. Казалось, тот даже дыхание задержал. Гоголю отчего-то показалось, что более сложные указания Торжевский точно пропустил бы мимо ушей. Губернатор снова повернулся к сцене, продолжая куда более спокойным тоном:?— Полагаю, нас ждет занимательнейшее представление. Я не хочу ничего пропустить. Наверное, я бы даже записал для себя некоторые моменты.?— Да, Яков Петрович,?— заскрежетал Торжевский, глядя, как отчаянно рыдающей танцовщице целует руки тот самый парень, что в начале представления сидел в цепях. Еще несколько мгновений?— вот уже Катарина гладит его по волосам: бережно, словно самого близкого человека, зарываясь пальцами в непослушные лохмы. —?Не беспокойтесь. Я запомню. В красках. Лермонтов, казалось, такой реакции не удивился, а скорее наоборот, обрадовался. Откинулся на спинку кресла, нагло склонил голову и выжидающе уставился на Торжевского, который до сих пор не отвел взгляда. Гоголь, чувствуя какой-то подвох в происходящем, тоже принялся смотреть на сцену через бинокль. Темные одежды многочисленных разбойников чем-то напоминали потрепанные черные мундиры безо всякого украшения, а одежда еще недавно закованного юноши?— военный китель с оторвавшимися пуговицами. Катарину же Гоголь узнал: солировала та самая девица в плаще, что совсем недавно говорила с Лермонтовым. Действительно, в прошлый раз ему не показалось: на выбеленной щеке прекрасно была видна крупная мушка. Даже не на щеке, а на виске, чуть ниже того места, где заканчивалась четко очерченная бровь. Высокие скулы, русые волосы, широкие брови… Какая-то мысль противно царапала разум. Что-то очень знакомое, что-то никак не вспоминалось… На кончике языка. Словно завороженный, Гоголь смотрел, как Торжевский вцепился в подлокотник: пожалуй, треска не слышно только из-за громкой музыки. Разбойники, тем временем, клялись новоиспеченной начальнице в верности?— с подачи второго из мужчин, с которыми прощался седой, снявшего цепи. Теперь этот разбойник напялил странный колпак и протягивал Катарине клинок. Невольно вспоминая о словах Лермонтова, Гоголь отнял от глаз бинокль и принялся осматривать зал. К его удивлению, очень быстро, в ложе, располагавшейся почти напротив, он увидел Данишевского. Тот, заметив взгляд Гоголя, машинально поправил фрак и кивнул, вежливо улыбнувшись. Из полутени, скрывавшей других сидевших в ложе, вдруг показалась женская фигурка в светлом платье. Чтобы разглядеть спутницу графа Данишевского, Гоголю не нужен был бинокль. Этот силуэт, эти движения, их плавность и мягкость, он узнал бы когда угодно и на любом расстоянии. Елизавета Андреевна тоже почтила своим присутствием Пушкина и Лермонтова. Интересно, почему они не видели Данишевских перед представлением? Может, опоздали? Или Данишевские предпочли сразу же скрыться от посторонних глаз? Все-таки граф и графиня производили впечатление если не затворников, то уж точно не больших любителей шумных собраний. Время сразу побежало в сотню раз быстрее. Мысли о блуждающих где-то по комнатам девушек Бомгарте и Тесаке вовсе отступили на второй план. Происходящее на сцене тоже перестало занимать Гоголя. Он почти не видел ни восседавшей с ножом на середине сцены Катарины. Не обращал внимания, как по разным сторонам разошлись те двое, первый?— в зеленом мундире и второй?— в странном колпаке. Как один из них танцевал с группой облаченных в черное актеров, а другой?— среди другой компании, одетых в синее с золотистой оторочкой. Вскользь поглядевшему на главных героев Гоголю показалось, что оба танцовщика были если не близнецами, то просто слишком похожими. Не будь разных цветов у мундиров и причудливого колпака, почти шляпы с кисточкой и удлиненной тульей, различить их стало бы невозможно.?— Мы позволили себе немного сократить… Убрать лишнее, так сказать,?— через какое-то время снова зашептал Лермонтов, словно бы ничего не замечая. Ни Торжевского, по лицу которого шли белые пятна. Ни сидящего неподвижно и безотрывно следящего за происходящим на сцене Губернатора… Казалось, тот не то что не моргал, а даже не дышал.?— Позволю себе предположить… Тот, что танцует… Назовем художником, как предполагается оригиналом,?— на удивление ровно, с долгими паузами произнес Губернатор, перебирая пальцами. —?Вот он оберегает Катарину от стражи местного вельможи, которая пытается поймать всех разбойников... А второй, помощник, неотступно с ней… Вернее, занят главной частью банды.?— И никто из них не бросает на произвол судьбы шайку разбойников. Такое понимание лучше всякой похвалы,?— Лермонтов часто заморгал, трагично шмыгнув носом, и делано промакнул щеку платком.?— Я оценил вашу Катарину,?— сухо бросил Губернатор. —?Похожа. Уверены, что это не лишнее??— Мы отчаянно старались, было непередаваемо сложно. Загримировали каждую, но решили, что дело не только во внешности,?— игнорируя вопрос, Лермонтов махнул рукой, и в ложе вновь появился слуга с подносом. —?Решимость и стержень, вот в чем дело. Может, вина? Или еще шампанского? Не понимая, о чем таком говорит Лермонтов, Гоголь снова повернулся к ложе, где сидела Елизавета Андреевна. Через бинокль она казалась по-особенному бледной, но расшитый каменьями верх платья сиял, озаряя ее лицо сотней крохотных искорок. Лиза светилась?— и, опечаленная, отчаянно напоминала лик Мадонны. Понимая, какое кощунственное сравнение вновь закрадывается в голову, Гоголь поспешил сконцентрироваться на происходящем на сцене. Катарина?— с явной неохотой?— расставалась с тем из мужчин, что уходил к синим мундирам, художником, как сказал Губернатор. Движения ее были легкими и воздушными, но становились рваными, почти отчаянными, когда рядом появлялся помощник. Тот что-то шептал ей, и тогда хор снова тянул высокие ноты. Теперь перед Катариной танцевали девушки, в длинных зеленых одеяниях, с цветами на груди и кинжалами на поясе. Одна из балерин протянула Катарине алую лилию и увлекла солистку в общий танец.?— Амазонки особенно удались, как по мне,?— продолжал болтать Лермонтов, снова отославший слуг. —?Этот оттенок зеленого, алые цветы… Мы четыре раза заказывали ткань, но привозили совершенно не тот оттенок. А лилии? Я со своими людьми всю округу объездил, чтобы найти нужные. Оказывается, в Городе их почти не осталось.?— Конечно же, связь с природой,?— холодно ответил Губернатор. —?А по поводу цветов… Советую в следующий раз обратиться к Торжевскому. Он что угодно из-под земли достанет.?— Да что уж теперь искать, Яков Петрович,?— нарочито-медленно Лермонтов убрал с плеча Губернатора седой волос. —?Все уже найдено. Теперь нескоро понадобится. Мы и сами прекрасно справились. Снова смотревший на Лизу, а не на сцену, Гоголь вздрогнул, когда в ложу буквально ворвался еще один человек: никто не посмел помешать. Черный костюм для верховой езды, кожаный камзол, черная сабля на ремнях, грубое полотно, закутавшее голову и лицо на манер арабских кочевников… Только глаза, сверкавшие яростью, оставались видны. Губернаторский собаки тут же подняли головы, но не зарычали. Один из псов вовсе довольно шевельнул ушами и потянул вперед лапы, точно играя. Болтавший что-то Лермонтов застыл на полуслове и невольно поежился, уставившись на черное лезвие, блестевшее на поясе вошедшего. А вот Губернатор, похоже, гостя спиной почувствовал. Встал, обернулся, положив на плечо Торжевскому ладонь и мешая тому подскочить следом, поднял подбородок выше и заговорил:?— Я все вижу. Не мешать. Повторяю для обоих. Я сам решу, чего заслуживает этот шедевр,?— похоже, приказ Губернатора гостя недостаточно убедил: тот с места не двинулся. —?Это мой приказ. Выйди сейчас же, ты мешаешь. Твоя работа в другом. Гоголю оставалось лишь удивленно хлопать глазами, когда гость, прижав к груди ладонь, глубоко поклонился, шаркнул ногой?— и, так и не повернувшись ко всем спиной, вышел прочь. Губернатора это, похоже, не слишком обрадовало. Прикрыв глаза, он устало опустился в кресло, снова уставившись на сцену через бинокль. Зато Торжевский теперь, казалось, заметил Данишевского и прожигает его яростным взглядом.?— Вы безрассудны, Михаил Юрьевич,?— наконец отчеканил Губернатор. —?Надеюсь, вы хоть немного боитесь.?— Досадно такое слышать. Я считал, что уже сумел убедить вас в обратном,?— Лермонтов залпом опрокинул бокал и снова придвинул кресло. Вновь он заговорил не скоро, но каждое слово его, казалось, заставляло Губернатора сильнее сжимать трость. —?Смотрите, Катарина наконец выбралась из своей башни, куда ее заточили стражники, с которыми якшался художник, спасая разбойников… Конечно, художник ей тут же помог… Свобода. А нет. Она снова бежит от стражи, снова в горах, теперь уже с помощником, как вы сказали… И художник тоже там, да, спешит следом.?— И почему только Катарина возвращается в горы, Михаил Юрьевич? —?ледяным тоном уточнил Торжевский. —?Неужели здесь она никакая не пленница??— Да что же вы, Михаил Васильевич,?— снова расплылся в улыбке Лермонтов и сокрушенно продолжил. —?Знаете, тут куда важнее башня… Такое бывает. Верно, господин Гоголь? Хотя, впрочем, кого я спрашиваю. Знаете, меня, как соавтора, очень интересует вот это взаимоотношение художника и стражи. Он служит разбойникам или боится, что стражники узнают, до чего он опустился… Торжевский шумно выругался, и Лермонтов предпочел мгновенно замолчать. А вот Гоголь едва бинокль не выронил: как раз снова на Данишевских смотрел. Лиза, похоже, заметила отблеск, что отразился от стекла, и теперь приветливо улыбалась, сложив руки на коленях. Сгорая от стыда, Гоголь опустил взгляд?— и осмелился снова поднять голову, только когда опять послышался шепот Лермонтова.?— Смотрите, а вот и момент признания,?— счастливо запел он. —?Наш помощник ни на шаг не отходил от Катарины, и наконец говорит ей, насколько она ему дорога… А вот сердце Катарины, похоже, уже давно несвободно, какая печаль. Но только отказать помощнику она не может?— художник снова отчаянно далеко, а разбойники… И помощник еще намекает, что художник?— предатель, его нужно убить. Что марать руки кровью предателя недостойно, а у амазонок есть чрезвычайно редкий яд… Оркестр превзошел себя: тревога, которую пытались передать мелодией, заставляла сердце биться чаще. Пел уже не хор: только три голоса, два мужских?— громче и тише, и один женский.?— И кто только вам подсказал такой поворот,?— выплюнул Торжевский, перебивая. —?Узнаю?— все перья попереломаю…?— О, вы совершенно правы,?— счастливо хохотнул Лермонтов. —?Я тоже считаю, что очень уж сложно написать что-то лучшее. Жизнь, поговаривают, бывает… Послышался жуткий треск: Торжевский с корнем выломал подлокотник.?— Уймись,?— отчеканил Яков Петрович. —?Так где, вы говорите, Александр Сергеевич? Гоголь перевел взгляд с Торжевского на Данишевского?— и невольно вспомнил первую встречу с графом. И тот самый медальон. Портрет женщины, который хранил Торжевский… Дьявол. Это представление что, о ней? Чем еще объяснить, что Торжевский даже не пытается сдерживаться? Хотя, вполне возможно, что такое его поведение еще и образец самообладания… Гоголю подумалось вдруг, что реши он сейчас сбежать из ложи, ни Губернатор, ни Торжевский, ни Лермонтов ничего бы не заметили. Слишком уж увлечены каким-то давним воспоминанием, о котором он, Гоголь, слыхом не слыхивал. Писать об этом ему точно не разрешат. Так может, и правда стоит уйти, проведать, как там Бомгарт и Тесак, вдруг чем подсобить сможет? И вернуться к финалу. От такой мысли Гоголь быстро отказался. Торжевский уже сейчас был похож на пороховую бочку, и если Лермонтов самую малость увлечется…?— Желаете его замечаний? —?выпивший уже третий бокал Лермонтов хитро улыбался. —?Знаете, мы долго спорили, что бы нам поставить. Все думали о ?Корсаре? лорда Байрона. Знаете, там такой мрачный, печальный герой, влюбленный в героиню, которая томится в башне… И пока он сражается бог весть за что, кто-то убивает несчастную. И тогда наш герой остается один… Ну как один. Может, конечно, пойти к той, с которой спутался во время своих скитаний, но к которой у него не лежит сердце. Так вот… Мы все спорили, а такой ли уж Корсар?— герой? Что в нем, кроме его таинственности? Да и любит ли он на самом деле свою одалиску… Предельно медленно опустив отломанный подлокотник на ковер, Торжевский поправил верхнюю пуговицу мундира и с перекошенным лицом повернулся к Лермонтову, потянувшись куда-то к ремням.?— Если ты его перебьешь, я отправлю тебя охранять двери Управы на всю ночь,?— резко бросил Губернатор, осаживая побледневшего Торжевского, уже сжимавшего рукоять шпаги. —?Не смей дергаться.?— Я всерьез подумываю о том, чтобы пополнить вашу коллекцию перчаток, милейший,?— прошелестел Торжевский, и Гоголь опустил бинокль, отводя взгляд от Лизы. Происходило что-то совершенно невообразимое. Почему Губернатор просто не отошлет Торжевского? Зачем оставляет его здесь? Музыка снова громыхнула: на сцене помощник требовал от Катарины подумать о разбойниках, что-то яростно втолковывал о казни предателя. Вот только хор, что вторил актерам, пел не о предательстве, а о ревности. Губернатор медленно выдохнул, но краешек рта его дрогнул: единственное проявление эмоций, которое не получилось скрыть.?— Я сочту это лучшей наградой,?— с ненавистью ответил Лермонтов, глядя на Торжевского исподлобья. —?Как бы то ни было, там слишком много остается за сценой. А здесь же… Еще и разбойники. О, мы сошлись на том, что такой балет?— лучший вариант. Губернатор наконец повернулся к Лермонтову, и от этого взгляда Гоголь ясно понял, почему Якова Петровича так боятся. В этих глазах не осталось совершенно ничего человеческого: только всепоглощающая ненависть.?— Уверен, ваш шедевр близится к завершению,?— чеканно заявил он. —?Не думаю, что финал этой истории так уж непредсказуем. Предлагаю избежать возможных недоразумений… Мы покинем ваше представление, Михаил Юрьевич. Надеюсь, Александр Сергеевич сможет понять мои мотивы. Гордо поднимая подбородок, Лермонтов нагло закинул ногу на ногу:?— Осталось не так уж и много,?— вкрадчиво заметил он, кивнув в сторону сцены. —?Мы воссоздали прекрасный финал. Вы заслуживаете его увидеть. Бьюсь об заклад…?— Может, лучше поклянетесь своей головой? —?прошипел Торжевский, а вот Губернатор внезапно переменился в лице, будто бы расслабившись. Только взгляд его не изменился, и Гоголь почувствовал, как его?— не имеющего к происходящему никакого отношения, ненаписавшему и строчки подобного сценария?— охватывает первобытный ужас. Лермонтову теперь точно не следовало ждать ничего хорошего. Никакой Бенкендорф, никакой Пушкин не сможет его защитить. Он разозлил не только Торжевского, но и Губернатора: страшно представить, чем эти двое могут отплатить. Почему же тогда Лермонтов так спокоен??— Господа, прошу простить, что появляюсь только сейчас. За сценой такая суматоха, пришлось хлопотать без перерыва, чтобы хотя бы костюмы не перепутали,?— устало заявил с порога вошедший наконец Пушкин и застыл, чувствуя царящую здесь неприязнь. —?Что происходит??— А у вас, Александр Сергеевич, еще может возникнуть такой вопрос? —?холодно поинтересовался Торжевский, медленно поднимаясь на ноги.?— Я не думаю, что переработанный сюжет может вызвать конфликт, подобный Отечественной войне,?— таким же ледяным тоном парировал Пушкин, с тревогой глядя на Лермонтова.?— Так на что же вы, в таком случае, рассчитывали? —?снова зашелестел Торжевский. —?Ваш… соавтор больно уж охотно делится своими мыслями. Так охотно, что все возможности свободного толкования сюжета исчезают напрочь. Лермонтов, однако, ни на Торжевского, ни на Пушкина даже не обернулся. Так и сидел, ни разу не моргнув, уставившись на молчавшего Губернатора.?— Может, это вы все принимаете на свой счет, Михаил Васильевич? Искусство?— вещь непростая. Тут редко бывают однозначные ответы, которые вы так любите… И еще реже эти ответы бывают нужными. Истина, знаете ли, даже в грязи и крови остается истиной, как бы над ней не издевались,?— яростно парировал Пушкин и деловито повернулся к дверям. —?Эй, там… Новое кресло. Это никуда не годится. Торжевский стремительно шагнул вперед, явно собираясь схватить Пушкина за ворот…?— Не пожалейте, Лермонтов,?— вдруг выдал Губернатор, и Торжевский застыл. Медленно прикрыл глаза, сжал и разжал кулаки?— а потом просто сел в новое кресло, что поспешил принести слуга. Один из псов тихо зарычал, подошел к Торжевскому и улегся прямо на его сапоги. —?Я останусь… Все мы останемся. Присоединяйтесь, Александр Сергеевич. Нам обещали фееричный финал. Надеюсь, вы нам расскажете, сколько в этом завершении ваших трудов. Пушкин не сказал ни слова, только кивнул и уселся рядом с Лермонтовым. Тот тоже смолчал, разве что довольно улыбнулся, отчего Пушкин внезапно помрачнел. Чувствуя себя не в своей тарелке, Гоголь снова прижал к глазам бинокль. С одной стороны, если Лермонтов и Торжевский учинят настоящий скандал, никто даже не подумает выискивать в корпусах посторонних. Гоголь не сомневался, что если Торжевский окончательно выйдет из себя, Лермонтов в лучшем случае полетит из ложи вниз головой. Такая суматоха поднимется… Да уж, тогда Бомгарт и Тесак сумеют совершенно спокойно вылечить несчастных… Или даже вывести их отсюда. С другой… Как бы чем дурным не закончилось. Плохое предчувствие в душе буквально плясало. Лиза Данишевская, как мог видеть Гоголь, безотрывно смотрела на сцену, нервно прикусив губу. Глаза ее словно расширились от ужаса, да и лицо казалось напряженным. Будто бы впервые разглядела, что происходило на сцене: ничем другим такой страх не объяснить. Никакого веселого румянца, никакого сияния, только серые тени под глазами. Персефона, впервые очутившаяся в царстве Аида… Данишевский успокаивающе гладил ее по ладони и что-то быстро нашептывал на ухо. Тряхнув головой, Гоголь поспешил посмотреть на сцену. Теперь Катарина танцевала в одиночестве, пока художник и разбойник кружили друг напротив друга, словно ее не замечая. Она прижимала к груди букет: тот самый, что несколько минут назад забрал у амазонок помощник и вручил ей. Алые лилии, перевязанные обрывком синей материи, обвитой золотистым шнуром. Движения становились все медленнее, в каждой фигуре танца мелькали глупые ошибки, а подпевающий оркестру хор звучал все беспокойнее. Наконец Катарина остановилась?— и почти повалилась на колени, обращая заплаканное лицо к небу. Гоголь вдруг подумал, что слезы девушки были самыми настоящими, иначе не смогли бы промыть дорожки в плотном слое пудры. Да и руки ее дрожали по-настоящему. Когда Катарина вынула из букета крохотный пузырек, Пушкин наклонился к Лермонтову и торопливо что-то зашептал. Тот, однако, снова промолчал, хитро улыбаясь. Лиза Данишевская вздрогнула, попыталась встать на ноги?— не смогла. Побледневший Алексей Андреевич сильнее ухватил ее предплечье, не позволяя двинуться с места. Музыка все громыхала, публика взволнованно затихла?— не стало слышно даже тех перешептываний, что временами доносились откуда-то с балкона или последних рядов партера. Катарина бормотала что-то себе под нос, и Гоголь готов был поклясться, что она молится. Металлический наконечник трости Губернатора шваркнул о пол, и Катарина, словно услышав, повернулась вдруг к их ложе. Что-то снова пробормотала, обращаясь к кому-то?— слов пением и мелодией было не разобрать. Губы Катарины сложились в виноватой улыбке. Пес у ног Торжевского тихо заскулил и потрусил обратно ко входу. Посеревший лицом Пушкин, казалось, готов был схватить все такого же безмятежного Лермонтова за ухо, за волосы, за чертов воротник и вытащить прочь, как порядком нашкодившего школяра. Лиза распахнула глаза и рванулась: краем глаза Гоголь заметил, как Данишевский сгреб ее в охапку, прижимая к груди. Торжевский, словно что-то понимая, поднялся на ноги, готовый к чему угодно. Прислонился к стене на самом краю ложи, стиснул бинокль?— и уставился на сцену, не желая пропустить и мельчайшей детали. Лицо его изменилось: не было больше ярости или ненависти. Только привычное деловое равнодушие. Один лишь Губернатор сидел неподвижно. Еще мгновение?— и Катарина, взглянув на художника, выпила содержимое пузырька. Вздрогнула, голова ее запрокинулась, глаза закрылись… Смертельно побледневшая Катарина повалилась на то же самое возвышение, где и лежала в самом начале представления. Музыка резко оборвалась, и танцоры застыли. На первых рядах кто-то сдавленно охнул.?— Готов поспорить, что это не снотворное,?— негромко заметил Торжевский. Лицо его казалось гипсовой маской: эмоций не осталось. Гоголь вздрогнул?— и начал внимательнее рассматривать лежавшую неподвижно Катарину. Лицо ее было видно не слишком хорошо, русая прядь прилипла к щеке и казалась темнее… Господь милосердный. Кровь. Губернатор очень спокойно поднялся на ноги, жестом велел Пушкину подойти, шагнул вперед?— и громко захлопал. Публика стала подниматься с мест, восторженно аплодируя: будто бы ждали отмашки. Пушкин быстро оказался по правую руку Губернатора, вежливо приподнял цилиндр, делано улыбнулся… Откуда не взгляни, казалось, все так и задумано. Отовсюду?— но не из Губернаторской ложи. Предчувствие чего-то ужасного делало воздух здесь осязаемым.?— Велите опустить занавес, болван,?— отчеканил Губернатор так громко, что слышно было на всю ложу. Дальше звук не пошел, потонул в громогласных аплодисментах. —?Пока сами актеры ничего не поняли, пока люди не разглядели… Хватит медлить. Прикройте свое непотребство. По вашей физиономии видно, что Катарина перестаралась.?— Яков Петрович,?— зашептал Пушкин, махнув рукой: занавес тяжело опустился,?— этого не было в…?— Мне вдруг подумалось, что пора начать инспекцию всех Городских учреждений,?— холодно заявил Губернатор, не выслушивая объяснений. —?Дом Утопленниц, полагаю, проверят особенно тщательно. Я лично найду время, чтобы приехать и проследить за ревизией самых важных документов… И, пожалуй, даже войти в корпуса, куда ранее с проверкой не приходили. Михаила Юрьевича сейчас же возьмут под арест… Плечистые молчаливые господа в пару шагов оказались рядом?— и буквально подняли за плечи все еще сидевшего Лермонтова. Если тот и удивился, то никак не смерти девицы: только тому, что на одно мгновение его ноги перестали касаться земли. Торжевский недобро улыбнулся:?— Я займусь этим,?— обманчиво-мягко начал он, отлипая от стены. —?Для такой выдающейся личности я найду время…?— Нет,?— резко бросил Пушкин. Лицо его окаменело, но голос не дрогнул. —?Яков Петрович, вы прикажете его тотчас же отпустить.?— Иначе что? —?шагнул к Пушкину Губернатор, сатанея. —?Вы еще даже не вице-губернатор. Вы ничего в Городе не решаете, и решать не будете, уж поверьте. Хоть сколько пусть Бенкендорф орденов на вас вешает, пусть хоть пачками шлет свои указы. Не смейте стоять у меня на пути. И ваш болван…?— Я буду делать то, что сочту нужным,?— огрызнулся в ответ Пушкин, перебивая. Нагло навстречу Губернатору шагнул, ткнув пальцем тому в грудь. Псы недовольно зарычали, но Пушкин не обратил на это и малейшего внимания. —?Вы отпустите Михаила Юрьевича. Вы правы, никого здесь не волнуют формальности и верительные грамоты. Если с головы Михаила Юрьевича упадет хоть один волос, Бенкендорф тотчас узнает обо всем. А если сегодня Мишель отправится не домой, а с вашими господами… Если он будет вынужден оправдываться перед вашим справедливым судом… В утренней газете окажется напечатан подробнейший разбор всего, что случилось. Более того, я не побоюсь упомянуть и о прошлом…?— Типографии горят,?— сквозь зубы процедил Губернатор, сжимая трость. Гоголь дураком не был: его держали за дурака, такое бывало. К тому же, Лермонтов не слишком-то утруждал себя символизмом и метафорами. Только полный идиот, наверное, не связал бы цвет одежд разбойников, стражи и амазонок, нескрываемый гнев Торжевского, холодную ярость Губернатора и происходившее в Городе. Да, Гоголь не знал деталей, но… Вопрос был лишь в том, как много неудобной правды Лермонтов явил миру в своей безумной, отчаянной сказке. Но все это оставалось на поверхности. Чутье подсказывало: здесь есть что-то куда более глубокое и тонкое. Насколько Гоголю удалось узнать Губернатора, не стал бы он так грубо разбираться с противником. Угрозы? Сжечь типографию? Ту самую, что находилась в ведении Пушкина? Нет. Каждый свой шаг Губернатор просчитывал заранее. Трущобы не ошибались, этот человек и правда окружил себя множеством нитей, скрепляющих все происходящее, и в нужный момент прекрасно знал, за какую из них следует потянуть. Но здесь… В словах Губернатора было куда больше, чем простое недовольство. Лермонтов дотянулся до чего-то слишком личного. У Гоголя уже появилась занятнейшая теория: оставалось лишь дождаться подходящего момента, чтобы задать правильный вопрос. И сейчас этого делать явно не стоило.?— Выпуск уже готов. Всех моих людей вы не найдете,?— вскинул голову Пушкин, не подумав отступить. —?И даже десяти выпусков хватит, чтобы устроить переполох, верно? Можете хоть сейчас мне и ему голову отрубить. Посмотрим, что получится.?— Лжешь, паршивец,?— вдруг широко улыбнулся Губернатор, и Пушкин побледнел от такой перемены. —?В шаге от смерти, а все равно лжешь… Отпустите его болвана. Я передумал. Торжевский яростно уставился на Губернатора, но тот лишь мотнул головой:?— Не сегодня,?— спокойно ответил он все с той же холодной улыбкой. —?Лермонтова не тронут. Пусть благодарит вашу смелость, Пушкин. Но по поводу инспекций я не шутил. Николай Васильевич, любезный… Не советую здесь надолго оставаться. Если поторопитесь, смогу и вас отвезти. А мне пора. Я уже опаздываю, пожалуй. Торжевский… Если у вас нет ничего срочного, мне нужна вся информация о несчастной. И поговорите потом с Данишевским, может, ему что-то известно. Будьте осторожны, господин Лермонтов. Как бы ваша дерзость снова против вас не сыграла. Торжевский холодно улыбнулся, почуяв, что ему снова развязали руки,?— и поклонился, когда Губернатор стремительно проходил мимо. Оба пса тут же побежали следом за хозяином, а Лермонтов поморщился, словно у него последнюю радость отобрали. Пушкин опомнился раньше всех. Недовольно посмотрел на Лермонтова, выругался себе под нос и поспешил к выходу, прикрикнув на слуг, которые до сих пор не подали Губернатору пальто. На ходу нос к носу столкнулся с неожиданно появившимся в ложе Тарасевичем: тот казался слишком уж сонным и взъерошенным. Торжевский удивленно уставился на собственного помощника, нахмурился и кивком подозвал к себе. Прежде чем уйти, Гоголь не удержался и бросил быстрый взгляд на Данишевских. Лиза все еще прижималась к Алексею, уткнувшись лицом в плечо. Сам Данишевский растерянно гладил ее по спине, пустым взглядом уставившись на слабо колышущийся занавес. Оставаться в Доме Утопленниц не хотелось и лишней секунды.