XXX (1/2)

Май — сложный месяц. Умные люди не устраивают в него праздников, не начинают дел, не задумывают проектов, не открывают счетов, иначе всю жизнь придется маяться — так говорила Льву мать в пьяном угаре. Странное суеверие, разросшееся страхом в сердцах дедов и бабок, после высмеянное их сыновьями и дочерьми, теперь основательно цепляло самого Богданова за центральное нервное окончание. Лев вспомнил об этом, когда поднимал документы компании, в которых значилась дата регистрации — середина мая. Пятнадцатое число. И впору посмеяться над собой, выкинуть из головы дурь, если бы не рой мыслей, врезающихся в мозг с прямолинейностью овода по отношению к коровьей туше: дело завязалось у Богданова сложно, тяжко раскручивалось, медленно оседало, едва не провалилось. Теперь же компания ощущалась несломимой махиной, огромным зданием, со смешком в пустых глазницах-окнах поглядывающим в постсоветском пространстве на хлипкие новостройки. Именно в такой момент случается внезапный звонок, призванный надломить хребет реальности о колено обстоятельств. Трель мобильного телефона из кармана пиджака прострелила Богданова по диагонали от правого бедра к левому плечу. Незнакомый номер, высветившийся на дисплее, наполнил сердце неясным, но незначительным волнением. Такое человек переступает ежедневно, открывая новую дверь или окликая незнакомца. Но как часто тревога, похожая на колючку кактуса, что приносит едва ощутимое раздражение, раскрывается колотой раной в ментальном здоровье? — Слушаю, — ответил Лев, оставив себе достаточно времени, чтобы убедиться в важности вызова: один и тот же номер появился на зудящем экране несколько раз подряд.

?Левушка, здравствуй! — послышались на том конце знакомые смешливые нотки. По позвоночнику пополз холод. — Я думал, что спесь сойдет быстрее, если честно… Но ты всегда был превосходно упрям?. — Валентин, — выдохнул Лев, напустив в свою речь самых беззаботных ноток, которые вообще мог сыграть. — Куда ж ты так торопишься-то? И что тебе надо? ?Решил порассуждать, поговорить, поболтать… У меня собеседников хороших не так много, сам знаешь. Идиоты более прочный и надежный материал для строительства команды?.

— Так. ?А люди еще, знаешь, разные бывают, — продолжал Валентин, буднично вздыхая и растягивая ноты. Послышался скрип кресла и стук трости. — Есть такие простые, неинтересные. Пришли, ушли — а ты даже не замечаешь. А есть заусенцы на сердце: не отодрать, не тронуть, не задеть. Чуть что — болит до ужаса?. — Поэтично, — фыркнул Богданов. — Я кладу трубку или что-то важное тут будет? Багратионов засмеялся, а вместе с ним закряхтела и трость, на которую, тот, вероятно, опирался.

?Важно все, — продолжил Валентин. — Лев, все важно. Особенно из уст врага. Эти пропитанные ядом слова куда значимее тех, что льют тебе в уши влюбленные губы. Они честные — вот в чем разница. Честные… Вот у влюбленности знаешь в чем сложный момент?? — Нет.

?Угадать то, в кого или во что влюблен человек. В тебя? В соседа? В деньги? В себя? В красивую ложь? Каждому своя цена. Вот люди твоей компании, как думаешь, влюблены во что?? — Я теряю нить разговора, — Богданов потер переносицу. — Ты, мне кажется, повредился немного умом с нашей последней встречи.

?Я так не думаю, — ухмыльнулся в трубке Багратионов. — Мой ум прозрачен и чист, ибо я-то знаю, во что влюблены все, кто тебя окружают. Ну или почти все… В любом случае, Левушка, ты уверен, что это действительно реально? И ты сам не являешься влюбленным в собственный образ сильного и такого непоколебимого мужчины? Вожака, — Валентин сладко причмокнул. Льву стало тошно. — Умного, владеющего и полностью контролирующего ситуацию?? Лев замолчал, напряженно выискивая зацепки в речи отчима — бывшего отчима — и намеки, которые можно было бы расценить как прямую угрозу. Но чем дальше пытался разобраться, тем яснее чувствовал, что Валентин погружен в собственный жестокий мир. Пугало то, что законов чужого бытия Лев не ведал. И местной морали не знал.

?На лжи, — словно не заметив затянувшейся паузы, продолжил Валентин, — строится только ложь. На грязи — только грязь. А ты собрался на воровстве и вранье построить дворец, Богданов!? Безудержный хохот Валентина Витальевича оборвался гудком. Вызов был сброшен, а Лев остался с непониманием грядущего и ощущением опасности. До вечера он хранил беспокойство, но боли так и не случилось ни в этот день, ни в следующий. Гнетущее затишье завершилось вестью, пришедшей утром четверга: давний поставщик отказался сотрудничать без видимых причин. В этот же день большая часть бухгалтерии получила сообщения с кодом, но на сей раз от прямого адресата — Валентина Витальевича. А от них поставщику были отправлены письма с краткими характеристиками ухудшающихся дел компании. За разглашение корпоративной тайны, конечно, стоило судиться, но судить половину бухгалтерии в преддверии большой битвы казалось неразумным и бесполезным; множество ресурсов пришлось бы влить в долгосрочный юридический процесс, который обязательно завершился бы победой, но плоды ее не успели бы послужить нынешней войне. Лев убедился: все события, которые переживала фирма, корректировались письмами Валентина. Богданов с ужасом провел ночь в кабинете, поднимая документы, сопоставляя их с датами сообщений и осознавая, что фактически все решения фирмы контролировались, а иногда и нарушались чьей-то сильной рукой: каждый кризисный момент под руководством Льва — не его вина; интересный договор — не его успешная операция. Он был не капитаном корабля, а вождем крысиной норы, которую нет смысла травить ядом — сдохнешь сам. ?Лев! Я тут думал извиниться, что задерживаюсь, а ты не дома. =( Как у тебя дела, где ты вообще сегодня? Какие-то новости есть? Может, я успею что-нибудь приготовить на ужин? А то я так удачно в магаз зашел по пути =))?. Окруженное со всех сторон эмоциональными стикерами сообщение сегодня казалось издевательским — будто теплой мыльной водой поливали открытую рану. То, что обычно приносило удовольствие и облегчение, теперь означало лишь боль. Богданов выдохнул, запивая созревшую горечь осознания терпкой водкой. Он не пьянел. ?Я сегодня не приду?.

?Что случилось? — Антон мгновенно сменил тон, зажужжал чаще — отдельными нервными вопросами-сообщениями. — Я тебе позвоню, расскажешь? Или хочешь, я сам к тебе приеду? Сейчас, сразу?? Лев не хотел ничего рассказывать. Он не знал, как признаться, что крепкая стена на деле оказалась облачным замком, за которым не спрячешься от угрозы. ?Да на работе проблемы, — оправдался Богданов. Подумал, пожевал губы и сдался: — Наверное, правда, приезжай?. ?Я на байке буду, сейчас дороги свободные. Постараюсь проскочить, чтобы успеть за час…? Лев не следил за временем. Как и за количеством выпитого. Он все беспрестанно перебирал документы и удивлялся, в какой хитрый и искусный капкан успел угодить. Но вот Богданов получил звонок с поста охраны, мол, какой-то бывший сотрудник пытается вломиться на частную территорию после конца рабочего дня, да еще и очень громко, настойчиво и даже грубо. Стоило Льву дать отмашку, через какие-то считаные минуты дверь кабинета с треском распахнулась, впуская взмыленного, встрепанного, все еще одетого в куртку горе-героя с мотоциклетным шлемом в руках. Антон выглядел совсем растревоженным. Он словно ехал на пожар. А видел перед собой зрелище немногим лучше. — Что стряслось, Лев?.. Лев хотел улыбнуться Антоновой невинной и душевной реакции, но он так и не смог реализовать чувственного порыва. Богданова хватило только на схематичные действия: попросить Горячева раздеться и присесть напротив,предложить выпить, но, не дождавшись ответа, снова смачно залить в себя огненной воды.

— Валентин сегодня звонил, — Лев положил перед Антоном уже знакомые ему распечатки зашифрованных сообщений. — Видишь, тут буква? Она значит ?да?. А эта — ?нет?. Вот и весь секрет. Сегодня от поставщика поступил запрос на документацию, к которой не должно быть доступа. Ну и… Финансовый отдел запрос одобрил, после того как получил это письмо… Антон, — Богданов уткнул лицо в ладонь, чтобы спрятать и спрятаться. — Он курировал все дела фирмы почти с самого открытия. И если сначала, когда все было на поверхности, там хоть конкретика какая-то, то в дальнейшем они и приказы нарушали, и… Я не знаю… Дерьмо. А мы нашли такие же письма почти у всей фирмы… Ты понимаешь, что это значит? Антон поджал губы. Его глаза загорались ненавистью каждый раз, когда звучало имя Валентина. А когда оно произносилось в контексте, Горячев выглядел, точно сейчас с цепи сорвется, ринется искать Багратионова, лишь бы прекратить все. Стиснув руки в кулаки, он склонился над столом и перевел взгляд с бумаг на Богданова. К сожалению Антона, сегодняшние новости тоже были лишь очередным витком, и кулаки здесь защитить не могли.

— Зачем ты ему? Лев, чего он хочет? Неужели ты совсем не знаешь, почему за тобой идет охота? Он же… Он не похож на обычного маньяка, — Горячев криво и невесело улыбнулся. — Я не знаю. Думал, что это месть, но такая изощренная… Я не понимаю, как он узнал, куда мы бежали, и имена. Как это произошло — я не знаю. Мы все это время скрывались от него, я был уверен, что… — Богданов прервался и вздохнул. Перед его наконец поплывшим взглядом предстало обеспокоенное лицо Горячева, а в сердце ощутимо уколол страх, но Лев не решился его озвучить. Сказанные Багратионовым слова заронили в душу семя сомнения: нужен ли ты будешь кому-нибудь, когда в тебе нет силы? Когда в тебе одни лишения? — В любом случае, теперь нужно быть вдвойне осторожными.

— И мы будем, — продолжал воевать Антон. Видно было по нему, что он не ощущал и не допускал даже возможности поражения. Лев знал Горячева последним упрямцем: тот в слепой ярости мог завоевывать ?женщину?, в которую влюбился, едва ли что-то о ней зная; или с тем же остервенением убегать от мужчины, которого боялся узнать. В обоих случаях только Богданов смог переупрямить Антона. Но это не научило Горячева ничему, кроме того, что упрямство вознаграждается. — Только не вини себя, Лев, — продолжал врываться он в ватные мысли. — Я вижу… Что ты себя винишь. Багратионов — аморальный мудак. Он знает тебя с детства и паразитирует на тех твоих слабостях, свидетелем которых был. Но ты сейчас совсем другой человек. Пускай, он замутил преступную схему и ходил за тобой по пятам не переставая… Но он совсем не знает, что ты за человек. Ты гораздо умнее и сильнее, чем он пытается тебе показать. А еще у тебя есть семья. Теперь она совсем большая. Ты же знаешь, что я твоя семья? Что все сделаю? И меня он не купит. Даже ты меня не купишь, Лев… Горячев потянулся навстречу и крепко стиснул в ладонях кисть Льва. Антон улыбался. Пытался даже шутить. И заглядывал в глаза с такой верой, какую встретишь у редкого монаха. Богданов исступленно сжал любимые руки, оставляя выпивку и окунаясь с головой в чувственный порыв. Он вслух шептал о том, что любит Антона, а про себя просил не обмануться в этом. Ситуацию с бухгалтерией Лев, посоветовавшись с Еленой, решил самым простым способом — пригрозил судом, потребовал уволиться. За финансовыми услугами было оговорено обращаться к сторонней фирме. Это выходило намного дороже, чем держать своих прикормленных счетоводов, но легче, дешевле и безопаснее войны с нарушенными правилами и корпоративной этикой. Меньшее из двух зол.

Улей — Nature's Touch — на радикальную перемену и отреагировал ярко. Ярко негативно. Попытка сделать все тихо и провести операцию в нерабочее время не увенчалась успехом, и по резиденции поползли слухи, облепившие со скоростью света образ доброго начальника-олуха и его стервозной сестры. Теперь Лев выступал в любом рассказе исключительным антагонистом, последней мразью и сволочью. Смешно было, что почти каждая речь заканчивалась очередным ?я так и знала?, ?а меня предупреждали?, ?я чувствовала?. Обстановка накалялась, что масло на сковороде перед обжаркой стейка с кровью. Лев старался держать лицо и оставаться беспристрастным. Елена с улыбкой вручала трудовые книжки бывшим подчиненным и каждому от души желала никогда больше не устроиться на работу. ?Не расстраивайтесь, Антонина Ивановна, — зубоскалила Богданова на прощание главбуху, — вот и похудеете. Ведь больше такую зарплату вы нигде не увидите?.

Все шло к тому, что Багратионов толкает Богданова в финансовую яму. Лев монотонно вел переговоры с поставщиками, старался реализовать как можно больше продукции, запустил акцию, чтобы встряхнуть складские стеллажи. Антон, который уже углубился в новый проект, наряду с моральной поддержкой каким-то чудом тоже находил время и возможности помогать, не требуя ни нового контракта, ни оплаты — приводил со своей стороны рекламных агентов, мобилизовал Алену, а через нее и штаб девочек-блогеров разного уровня, помогал составлять письма. Вот и приходили Богданову вечерами вместе с полными заботы и обожания сообщениями пусть не слишком внушительные, но обнадеживающие новости, ссылки с публикациями, файлы. От Льва, правда, не отставала, как казалось, сама жизнь, не с меньшей щедростью вываливающая в реализацию вместе с крупинками удачи залежавшиеся тайны и недомолвки. Тем вечером Богданов, как непозволительно часто случалось в последнее время, занял опустевший кабинет главбуха — по горячим следам увольнений всю соответствующую документацию он решил перепроверить лично. Тут-то, на хорошо прослушиваемой границе с кабинетом Елены, он и стал свидетелем очередного странного диалога. Второй раз за долгое время сестра разговаривала здесь с кем-то о чем-то личном. Началось все совершенно невинно: с размашистого хлопка дверью и контрастно тихого шага, последовавшего за ним. — Вы нас не звали, а мы пришли, — узнал Лев насмешливый тон Насти. — И что пришли? — было слышно, как улыбнулась Елена и зашелестела бумагами. — На меня посмотреть? — И себя показать, ага. Просто знаешь, Ленин, солдат спит, а служба идет, но я бы сейчас вообще выпила кофе… Приглашать тебя на чашечку не буду, чтобы не отлучаться, а вот навязаться за компанию могу. Как ты к этому относишься? — Положительно. Я могу тебе предложить кофе, если ты его сама возьмешь с полки и заваришь, — кокетничала Елена. — Вон там. А чайник знаешь где. — Это будет самый отвратительный кофе в твоей жизни, я тебе обещаю. Лев вздохнул. Для Елены ситуация с Валентином хоть и была ударом, но, как казалось Богданову, куда меньшим и каким-то логичным, естественным, словно ожидаемым. Она стремилась сбежать и в мыслях давно отказалась от всего, над чем они совместно трудились. На какое-то время за стеной повисло молчание, разрываемое только рабочим шуршанием, кипением воды и звоном посуды. Настя напевала что-то себе под нос — и ее голос, как и мотив, в очередной раз уничтожал в воображении темный и почти бесполый облик. Мелодия отдавала чем-то грустно-девичьим и диснеевским. Елена засмеялась: — Серьезно? Настуся, я так понимаю, ты пришла разрушать рабочую атмосферу и строгий коммунистический строй? Это не по-товарищески. — При коммунистическом строе было написано множество песен, Ленин, которые обязаны укреплять, а не разрушать рабочую атмосферу. Под хорошую музыку дело идет ровно, нервничаешь меньше… Да и у нас кофе-брейк! Нет, что ли? — на стол со стуком опустились две полные кружки. — Или тебе песня такая не нравится? — Нравится, но дело в том, что настраивает она не на рабочий лад. — А на что она настраивает тебя? — неожиданно любопытно переспросила Настя. Богданова молчала какое-то время. Лев подумал, что строит глазки.

— На девушку. На что еще может настраивать песенка из ?Мулан?? Кто эта девушка? Кто ты, Настуся?

— Ну, эта девушка больше на тебя похожа. Правда? — Настя хихикнула. — А я Настуся. По паспорту — Есаян Анастасия Артуровна. И очень рада тому, что это никому, кроме моей родни, ничего не говорит, в отличие от позывных в сети. — Серьезная какая, гляньте-ка. А у меня даже паспорт и тот ненастоящий, — усмехнулась Елена.

— Ну, считай, что настоящий. Это же вообще никакого значения не имеет, мы с тобой обе как будто бы без семьи и из жизни выпали… Но мы-то знаем, что это не так. Нам просто удобно, чтобы об этом никто не задумывался. Тут Настя примолкла на время. В воздухе дребезжала какая-то напряженная нота — и Лев точно знал, что это не чайная ложка, скребущая стенки чашки. Хотя и она зудела, раздражая уши, как белый шум на месте неозвученного перехода между одной темой разговора и другой. — Ты же знала, что все так случится. Может, не на этой свадьбе, не с тобой, но… Я не знаю. Я все еще перевариваю то, что ты мне рассказывала. Ты ведь знала, что он появится, давно знала. Почему не предупредила раньше? Почему вообще не отменила эту сраную свадьбу? — Я бы могла, — выдохнула Елена. — Но не думаю, что стоило. Возможно, это наши последние счастливые мгновения были. Портить их борьбой, безысходностью мне не хотелось. Я уже один раз все разрушила, Настя… У него впервые выстроилось… так… Может, это первый и последний раз. Я не хотела быть палачом чувства. Мне, знаешь, уже страшно передвигать что-то в этой странной композиции, ибо каждый раз я нарушаю баланс, и кто-то страдает… — Да ты послушай себя только… Как борьба и безысходность могут соседствовать? Антон, Лев — между собой они сами решат, что делать. Может быть, то, что они узнали счастье вдвоем, в какой-то момент и решит все. Я вообще не уверена, что ты могла на это как-то повлиять тогда, когда сама о них узнала… Но я ведь не о них говорю сейчас даже. О тебе. Та свадьба — это не счастливое мгновение. Не для тебя. И для них — тоже нет. Ты просто… — Настя задохнулась и раздраженно звякнула ложкой. — Я не могу смотреть, когда кто-то опускает руки, Ленин. Или когда берет на себя вину за то, с чем нельзя справиться. Тогда ты была маленькой девочкой. Ты не виновата, ты и так сделала все, что могла. Но это было тогда. А сейчас — это сейчас. Вы оба можете бороться и боретесь, и поэтому мы все здесь. Нельзя посадить за решетку прошлое, но рано или поздно этот мудак оступится. Ты должна это понимать сама. Не давать ему залезать в голову ни себе, ни Льву, так? Это сложно, когда ты несвободна внутри. А ты ведь не была свободна… — Ты его плохо знаешь, — невесело засмеялась Елена. — Сложно бороться с тем, у кого нет морали. Он играет грязно и кроваво, Настя. И я боюсь, что мы в конце этой борьбы положим кого-нибудь в деревянный ящик. И хорошо, если это будет тот, кто действительно виноват. Я… Лев, может. Сам Валентин… А если это будет Антон? Рома? Ты? Те, кто ни при чем. Поэтому борьба соседствует с безысходностью. Не я опустила руки, я приняла решение. Была уверена, что смертельный удар придется по мне, как по самому дорогому человеку, понимаешь? Нет смысла отменять свадьбу, если ты…

Елена прервалась. Лев истерично перебирал каждое сказанное ею слово и никак не мог привязать их к тому, что знал. О чем она говорила? Об исчезновении матери? Как она могла быть виновата в том, чего не смогла бы изменить? Богданов не понимал того, что слышал. — Если ты — что? — выдохнула Настя тише. — Ленин, ему не было смысла трогать тебя. Из меня такой себе психолог, если честно, но я помогала с похожими делами, и спустя эти годы у меня почти перестал взрываться мозг, чтобы судить об этом так просто… Поверь мне, ты, скорее всего, последняя, кому он желает смерти. У этого урода очень узнаваемый почерк. И то, что случилось с тобой, случилось, вероятно, потому, что ты имела наглость ему мешать. Ты очень храбрая. И ты правда делала все, что могла. Ты многим пожертвовала. Настолько многим, что в какой-то момент перестала разделять причину и смысл своих жертв. Сейчас тебе нельзя подставлять себя под удар. Больше нельзя. Богданов испугался окончательно. Кто и кому желал смерти? Почему? Как так вышло, что он ничего не знал об этом? О каких жертвах говорила Настя? Елена, конечно, сделала для Льва много. Но он и подумать не мог, что все это было жертвой, чем-то насильно отнятым у нее, а не добровольным вкладом. А оказалось, что нет. — Ты не все знаешь, — выдохнула Елена. — Без Льва и компании моя жизнь теряет смысл. Теряла… Тогда. А теперь, Настуся, расклад круто поменялся. А я смотрю и думаю, у меня ли одной.

Лев не помнил, как наступили выходные. Не осознавал, что делал в ночь с пятницы на субботу. На столе, освещенном утренними лучами солнца, покоилась таблетница со снотворным, которое Богданов, кажется, принимал уже всю свою жизнь. Но последние дни прервал курс из-за алкоголя, пытаясь расслабить натянутые канаты нервов. ?Когда все это началось?? — думал Лев, вертя между пальцами металлическую коробочку, и не мог вспомнить. Концы канули в темную воду детских воспоминаний, подстершихся за годы от нехватки ностальгии в крови. Не по чему было тосковать в серые времена, пропитанные горечью и страхом от потери родителя, от обретения нового, от страстного желания избежать хлестких обстоятельств. Богданов все крутил в голове слова сестры. Не хотелось верить в то, что все ее хорошее отношение к нему было гнетущим и болезненным кострищем, в которое Елена скидывала собственную жизнь.