Эпилог (1/1)

С тех пор минуло десять с лишним лет.Обо мне забыли.Меня будто бы вовсе стёрли из истории; я и правда стал изгоем, и меня это, если честно, вполне устраивало.Но теперь тамплиеры уничтожили всё; и мои дневники?— моя драгоценная память?— рискуют стереться, истлеть и стать таким же белым пеплом, каким стали кости убитых тамплиерами ассасинов: тех, кого я знал при жизни.Умер ли я?В обычном понимании?— нет.По крайней мере Канкуро, около могилы которого я простоял несколько вечеров, казался гораздо более мёртвым.Жизнь моя протекала всё это десятилетие размеренно и незаметно для невзгод.Я и не заметил, как первые морщины тронули моё лицо.И я не заметил, как привык.Привык жить мирно.Я умудрился завести много новых знакомств, и многие люди научили меня своей мудрости, многие мне помогали. Проповедник из ближайшей деревни научил кидать шары, дровосеки помогли с постройкой дома. На меня даже стала заглядываться какая-то девчушка, но куда ей было понять, что жизнь со мной рядом превратилась бы для неё в такой же Ад, которым она была и для меня.Индейские дети, которыми я случайно встретился и так же случайно подружился, показали мне, как собирать перья и чтить память умершихИногда я чтил сам себяЧтил, улыбался той девушке и уходил перечитывать полустёртые строки, написанные когда-то давно твёрдой, белой и влажной рукой Асахи.Безупречные точки давили мне на глаза.Я знал, что на холме неподалеку живёт отрекшийся от Братства ассасин?— такой же отшельник, как я сам?— и совсем не желал к нему идти.Что нам было обсуждать?Способы предательства своих собственных убеждений?Глупости.Но вот я снова в Лондоне, и я снова пишу; не знаю, что пишу конкретно: мемуары или некролог, но продолжаю писать и, в конце концов, дописываю.История, повлиявшая на равновесие чаш весов, моя история, наша, закончена.Но не для тамплиеров, не для ассасинов и не для мира?— точно.Для кого тогда?Для Асахи, быть может.И, немногим позже, для меня.Мои пальцы запятнаны чернилами?— но больше они запятнаны кровью; и это напоминает мне о прошлом, о тех годах, когда я был моложе, глупее и сентиментальнее.Сегодня в Ковент-Гардене ставят что-то религиозное.Я всё равно попаду после смерти в Ад, но у меня очень кстати есть приглашение, и я собираюсь?— правда собираюсь?— его использовать.***Скрытые клинки всю мою жизнь были мне друзьями. Годы шли: зрение моё, попорченное Асахи, подводило в моменты использования шестого чувства, но сталь, тёплая от постоянного нахождения рядом с кожей, не ошибалась никогда.Я не считал, скольких убил за свою жизнь, да и глупо это: кичиться отнятыми человеческими жизнями.Кичиться подаренными смертями.Я всё ещё не считал смерть подарком. И маленьких смертей я тоже никому не дарил.Я чего-то ждал в глубине души. Наивно надеялся, и эти остатки сломанного юного Урю упрямо тянули меня обратно в комнатушку на окраинах, подальше от белых колонн и того, что ждало меня внутри здания.Подальше от того, кто ждал меня там.—?Ваше приглашение, сэ-эр,?— я хмыкнул, сунул в руки какого-то хлыща бумажку и широким шагом проследовал в зал.Сел на свое место.—?Видите его? —?раздался голос слева.Я вновь хмыкнул.Что я ещё мог видеть, кроме одного только Асахи?С замиранием сердца я пригляделся, и, Богом клянусь, так сильно взбесился тот глупый влюблённый дурак внутри меня, так сильно он взвыл и зарыдал, таким жутким эхом отдались внутри моей головы его страдальческие стоны, когда я увидел, что я закрыл глаза и посмотрел на освещённую сцену.—?Вижу. В ложе, наверху.—?На лестницах стража…—?Да, да, знаю,?— я имел полное право заткнуть своего союзника и разобраться самому.Это было слишком личное.Слишком.Весь путь до своего тамплиера я смотрел на изящные лепнины балконов.Архитектор постарался, выдумывая все эти узоры, а актёры за кулисами нервничали и совершенно невоспитанно советовали друг другу выпить ?для храбрости?.Я бы тоже не отказался. Для храбрости, которой мне всегда не хваталои картина меня, спрыгнувшего с деревянного облачка на пол для того, чтобы попросить немного виски, показалась бы мне смешной в любой другой ситуации. Сейчас смеяться совсем не хотелось.Я стоял перед входом в ложу, где сидел Асахи?— один Асахи?— будто он знал, что за ним придут. Будто он знал, кто придёт.Медленно, крадучись, я вошёл.Мягкий ковёр под моими ногами пружинил, и бархатное кресло неприятно удобно пригрело спину.Впереди высилась знакомым монументом серая спина Асахи.Он не изменился за десять лет; только лишился волос, и всё, а я вот бриться стал реже от тоски и схлопотал пару дюжин новых шрамов в доказательство того, что живой и могу ощущать хотя бы боль.Кому я это доказывал?Себе, разумеется.Артисты, влившие в себя, видимо, несколько унций, что-то заунывно запели о Боге.Асахи с вежливым интересом наблюдал за их выступлением, и, кажется, наслаждался. Я бы тоже наслаждался своим последним концертом.Своим последним вдохом.Я обещал себе прошлому, что обязательно его убью.Когда всё рухнет.И вот, я дождался.Всё рухнуло.Всё погибло, и я должен был добить свои сожаления и исправить ошибки прошлого.Слишком поздно, да, и, по сути, бесполезно.Асахи ведь просто пешка, и на его место обязательно придёт другой.Тамплиеры ведь такие понимающие.Такие великие.Такие… такие…Единственным знакомым мне близко тамплиером был сам Асахи, и я не мог представить человека благороднее, чем он, вернувший себе уважение семьи и преумноживший уважение ордена.Тамплиер коротким взмахом узкой ладони пригладил короткий ёжик волос.Не повернулся медленно и настороженно.Не стал кивать.Но на губах его застыла та мечтательная улыбка, которая бывает только у детей или умирающих на смертном одре, и именно воспоминание об этой его улыбке?— обращённой только себе и своей мечте?— целые годы грело меня темными зимними ночами в дешёвых душных ночлежках.В лесу.В городах и деревнях.Во сне и наяву.В самых страшных кошмарах и в самых сладких грёзах.Асахи был жестоким человеком.А жестокость, как известно?— самая человеческая черта.Но помимо жестокости в людях есть и любовь, и Асахи?— у которого слёзы были не из смолы, как у святых?— был самым настоящим человекомНаверное он и любил меня, как умелИ в том заключалась его ужасающе огромная и ужасающе человеческая жестокость.Он, несмотря на всё, был честным, преданным своей цели, и этой преданности я, давно уже разочаровшийся в собственной, подло завидовал.Асахи был удивительным.И мне давным-давно приказано было его убить.С тяжестью на сердце я поднял руку.Каждое мгновение било по ушам ударом сердца, и Урю?— юный и сентиментальный, влюблённый Урю?— бесновался с утроенной силой.Как же я проржавел за это время.Как же я стал ничтожен.Но ржавчина пластами сходила с меня и падала на мягкий алый пол, устланный ковром.Вишнёвым ковром.Как кровь Асахи.Как его запах.Как его вкус.Я всё ещё их помнил. И я помнил звук его стонов и его взгляд, и его бездонные антрацитовые глаза, и его полосатое чёрно-красно-сине-золотое нечто, и звук упавшей в колодец рапиры, и его словаЕго обещание всё забыть.Сдержал ли он это обещание?Я был уверен в том, что да, сдержал.Не в его привычках было увиливать.А я вот… не смог. Я всё помнил. И эти воспоминания гноились на моём сердце глубокой неизлечимой раной.И я страшно хотел приблизиться и коснуться губами побелевшего шрама под челюстью Асахи, моей метки, которой не суждено было исчезнуть?— и коснуться венки под тонкой кожей шеи, и почувствовать, что он живой. Впиться сточенными клыками в чувствительное местечко за ухом.Поцеловать его?— прижать к себе, наконец, рассказать?— честно рассказать?— насколько сильно я скучал.Но я опоздал, и теперь тронуть тело Асахи мог только мой клинок, который я специально для него тщательно чистил и специально для него тщательно точил.На сцене кто-то громко запел, и за его пением я почти пропустил тихие, лёгкие до воздушности, слова—?Вы сможете, Урю,?— с сардонической улыбкой произнёс Асахи.Протянул рычаще-мягко моё имя, вдохнул?— сдержанно, и выдохнул?— сквозь острую кромку почти белых зубов.Добавил, кожей ощущая моё просыпающееся малодушие—?Pauvre fou.И я кивнул.Кивнул, как Асахи кивал на смерть Шина, и на смерть Сасори, и на бесчисленное количество всех остальных смертей?Не успеешь убить одним движением?— не сможешь убить вовсе?Канкуро?— ныне покойный, ошибался.Я смогу.Смогу.?Когда, Урю??,?— мой собственный голос всплыл в темноте разума и угас?Потом??Нет.?Когда??И я опять кивнул невпопад и посмотрел на свою руку и на спину Асахи, и ощутил внезапно и ярко, что ямогу.?Когда???Когда, Урю??Сейчас