s i x (1/1)

Тяжело не смирение, тяжело терпение, с которым это смирение достигается. Сначала он молчал, потом рычал, снова молчал, и всепоглощающая ненависть захлестывала его с головой, и в момент, когда её становилось слишком много, в момент, когда чаша переполнялась черной, едкой нефтью ярости, он взрывался и изливал это вокруг себя.И все горело огнём.Наручники снова оказываются на запястье, пока он с удовольствием смакует вкус собственной крови на языке. Да, его били снова и снова, ведь проституткам нелегко приходится, особенно, если ты проститутка такого уровня.Люди перестают быть людьми, если все, что им осталось - четыре стены и скрипучие пружины холодной койки. — Привет, Адам, — мужчина поднимает взгляд на мальчишку, который садится напротив него с такой осторожностью, будто через брюки на этом стуле можно подхватить сифилис. Хотя, признаться, Честер бы не рисковал лишний раз. — Я подозревал, что ты говнюк, но чтобы настолько? — мальчишка склоняется ближе, и голос его дрожит. Беннингтон чувствует этот страх, и изнутри поднимается волна внутреннего торжествования. Ко вкусу крови примешивается солоноватый азарт. — А что, нынче не в моде сыновья, которые берут в глотку? — он рассматривает грязные ногти и морщится. — Хорошие фотки получились. Насыщенные. Я думал, что они пригодятся мне позже, но судьба распорядилась иначе. — Чего ты хочешь? — Вытащи меня отсюда, и никто не узнает, насколько ты гибкий, — мужчина поднимает, наконец, взгляд и замирает, словно змей, загнавший в угол маленькую белую мышь. — Потребуется время, — паренёк сглатывает ком, Честер пожимает плечами.— Газетам нет. — Я не могу вытащить тебя прямо сейчас, против тебя слишком тяжёлые обвинения. Тебя застали на месте убийства, черт возьми. Тебя подозревают в рэкете, наркоторговле и бог знает, в чем ещё. — Значит, сделай так, чтобы они оказались не тяжёлыми. Я был на месте преступления случайно, пытался его спасти, и меня накрыли копы. Ведь твой отец, кажется, баллотируется в мэры, м? Я слышал, он мерзкий гомофоб.Парень облизывает губы и нервно дергает ногой под столом. — Я даю гарантию, что как только ты поможешь мне с этой проблемой, все фото и видео будут уничтожены, — Честер потирает переносицу. Адам вздрагивает и шипит вдруг:— Как вообще можно тебе доверять? — Я не совсем конченный, дорогуша, — улыбка вроде бы даже весёлая на губах. — У меня свой кодекс чести.Адам поднимается с места, Честер вздыхает. Он слишком импульсивный, слишком доверчивый. Словно в зеркало смотришь. ***Фотографии на стене — что паутина, скреплены гвоздиками, нитями между собой, будто все это — один большой капкан, в который вот-вот попадётся кто-то. Кто из них? Майк потирает переносицу. Здесь слишком много людей, слишком много возможностей, но слишком мало информации. Он практически не спит, и дело не в том что нужно проверить несколько десятков, а то и сотню человек. Дело снова — в Честере. Словно на нем сошёлся клином весь мир, и это не может не раздражать. Мысли витают где-то далеко. Слишком далеко. Мужчина поддевает кончиками пальцев очередную канцелярскую кнопку, которой прикрепляет фотографию из полицейского отчёта. Ему нравится быть серым кардиналом за плечом Дона, но не нравится отношение самого Дона. Иронично, ведь на что-то другое он никогда не смог бы рассчитывать. Бетон слегка крошится от острого кончика кнопки, вжатого в стену. Шинода отходит на пару шагов назад и снова бросает взгляд на свое творение. Взгляд блуждает по нитям, словно потерявшийся странник по тропинкам в тёмном лесу. Никогда не узнаешь, за каким деревом прячется голодный волк. Нельзя отрицать, что это могла быть и женщина: они хитрее, чем кто-то может подумать, и никто не знает, может быть, в метро к нему подослали кого-то со стороны. Предатель не был бы так глуп. По крайней мере, глубоко внутри Майк на это надеется. Процесс охоты нравится ему не меньше, чем самому Честеру. И снова мысли текут не в то русло. ***Честер терпелив, когда заранее знает, что дело обречено на победу. Честер терпелив, и именно поэтому перестаёт реагировать на любые мелкие раздражители, будь то насмешки соседа по камере, едкие подколы проходящих мимо надзирателей или угрозы, что ещё пара недель — и его грохнут. И даже очередную порцию унижений выходит стерпеть молча. Беннингтон ждёт и всегда дожидается, потому что умеет выстраивать связи. Ведь это главное в современном прогнившем насквозь мире. Честер дожидается, и ранним утром к нему в камеру заходит представитель закона.— Вам запрещено покидать территорию города. Вы обязаны явиться по приглашению в полицейский участок. Бла, бла, бла, — вот все, что он слышит. Бла, бла, бла, — и ему отдают в руки вещи, ещё немного блабла, и он уже садится в заботливо организованную ему машину. — Босс, — брюнет за рулём невольно задерживает взгляд на ссадинах и синяках на лице. — Трогай, — мужчина вместо приветствия шарится по бардачку в поисках сигарет: с этой дрянью за решёткой напряжёнка. — Домой? Беннингтон кивает, опуская стекло, и в салон тут же врывается холодный порыв ветра. — Майк... — Не говори ему, что меня выпустили. Настолько долго, насколько это возможно, — Честер тут же перебивает начавшуюся было фразу, и Ронни затыкается, лишь кивнув в ответ. Первая затяжка разливает по напряжённым мышцам блаженную тяжесть. Честер смотрит в окно и затягивается снова. — Он в порядке? — все, что приходит в голову спросить спустя несколько минут молчания. — Мы не знаем. Честер поворачивает голову. Ронни облизывает нижнюю губу, чувствуя на себе тот самый пронизывающий тяжёлый взгляд. — Он исчез с радаров. — Давно? — его голос почему-то смертельно спокоен. — Пару недель. — Где он был в последний раз? Ронни слишком долго собирается с ответом, и наконец до Беннингтона он доходит сам. — В моей квартире. Брюнет находит в себе силы, чтобы кивнуть, но Честеру уже не нужно подтверждение своей теории. Честер прячет лицо в ладони и тихо, глухо смеётся, удивляясь своей же наивности. ***Майк знает, что из клана невозможно уйти. Знает, что единственный выход — это ногами вперёд, и бог знает, что придётся вытерпеть перед этим. Майк знает, что гнев Честера расстилается на километры вокруг, и эта волна будет направлена именно на него, но у него не остаётся другого выбора. Майк проезжается ладонью по лакированной поверхности столешницы, проходит вдоль кухни, открывает бутылку виски — в конце концов, он это заслужил, — и долго сидит на диване в гостиной, собираясь с мыслями. Он знает, о чем подумает Беннингтон, когда ему доложат о его исчезновении, знает ход мыслей этого больного ублюдка, знает, что сгорит и сам, и сгорят несколько, возможно, невинных людей. Хотя так ли невинны те, кто находится рядом с ними? Алкоголь становится лучшим другом. Он, в принципе, никуда и не уходил, с разницей, что раньше Майк просто не позволял себе столько пить, сколько он пьёт сейчас. Что-то больно колет в ребро. Может быть, осознание, что работа на Честера вгоняет его в могилу? Забавно. Мужчина закидывает ноги на низкий стеклянный столик и снова касается губами рокса. Для полной картины не хватает ещё закурить, честно говоря, ведь Беннингтон взбесится ещё больше, если узнает, что он — о боже! — курил прямо в гостиной. Прямо на этом диване. На диване, на котором когда-то его же и трахал. Майк усмехается и встряхивается от мыслей. Их слишком много в последнее время. Чего он хотел на самом деле? Кто знает. Правду говорят — из войны солдата вытащить просто, а вот войну из солдата — нет. Майка вытащили, но сам он с головой нырнул в то же болото, как только повернулась возможность. И Честер, сукин сын, знал об этом. Знал, что Ши того же поля ягода, знал, что без войны — как без свежего воздуха, чахнешь, сходишь с ума. Ведь ты уже познал суть адреналина. Ты уже не можешь без него. Честер слишком хорошо его знал. Чересчур. Шинода вздыхает ещё глубже и поджимает губы. Тёплый ком виски скатывается в желудок. Им ведь далеко не пятнадцать, так зачем они оба ведут себя, как малые дети?***Честер опускается у стены на пол. Стоит только ему переступить порог квартиры, услышать тихий гул работающей техники, как внезапно накатывает бессилие. Бессилие, которое обнимает его, прижимает к себе и не отпускает до тех пор, пока в лёгких не заканчивается кислород, пока не приходится заставить себя глубоко втянуть воздух, пока в мыслях не образовывается тягучая чёрная дыра. — Я никогда тебя не использовал. Это было правдой. Да, Честер может быть и хотел сделать Майка своим ферзём, но в конечном итоге так и не воплотил мечту в жизнь. Он не знает, почему. Почему именно Майк казался ему надёжным. Почему он хотел ему верить, хотя вся его жизнь, весь его опыт твердил обратное? Честер хотел ему верить, и любую малейшую мысль о его предательстве воспринимал как посягательство на что-то чертовски ценное. Личное. Словно задета была именно его честь. Господи, это даже звучит отвратительно. Честер иногда думает, что ценит Шиноду слишком по-другому. Не как любовника, не как свою правую руку, а как-то иначе, и мысль о подобном грызёт его червем изнутри. О, нет, он не может любить. Любовь — это жертвенность, а он уж точно никогда не прикроет шкуру Майка своей. Любовь — это закрывать глаза на ебаный характер, а они то и делают, что пытаются друг друга убить. Впрочем, если брать в расчёт некоторые спокойные дни, то они вполне неплохой тандем. Но это не любовь. За любовь, — так пишут в книжках, — можно умереть. За Майка Честер умирать не планировал.***Честер выдыхает, перехватывая чужой подбородок пальцами. Одна рука сжимает бок, и он чувствует пальцами липкую тёплую кровь. — Смотри на меня, Майк, — его голос обволакивает, гипнотизирует. Шинода не может сопротивляться. Взгляд глаза в глаза кажется крепче поцелуя после долгой разлуки. — Всё будет в порядке. Майк пропускает слова мимо ушей, потому что сконцентрироваться может только на звуке чужого голоса. Пульсация разряжается по телу. До самых кончиков пальцев. — Держи руку, Майк. Беннингтон пережимает его ладонь своей. Шинода ловит воздух губами, пока Дон стягивает с себя пиджак. Слишком быстро меняются картинки калейдоскопа. Честер прижимает ткань к ране, Майк цепляется за неё пальцами, Честер набирает чей-то номер, вдалеке слышится знакомый звук сирен. Честер матерится, Честер склоняется над ним, Честер касается его скул пальцами, Честер смотрит ему в глаза и повторяет снова, снова и снова, пока звук не собирается в слог, слова, предложение. — Надо уходить. Уходи. Майк, тебе нужно уходить, черт возьми. Иди. Иди. Честер помогает ему подняться. Честер снова что-то говорит, что именно — Майк навряд ли вспомнит. Майк может идти, петлять между коробками, ящиками, огромными контейнерами в порту, как заяц от гончих. Майк не знает, что Честер успевает частично замести следы, не знает, что он звонил в 911, не знает, что за углом его ждёт тонированный внедорожник, в который его с трудом затащит Консильери.Потому что Честер предусмотрел почти все.Почти. ***Это не любовь. Ведь любить значит жертвовать собой, и это тоже часть всяких дурацких романов. У Честера уж точно не было в планах жертвовать чем бы то ни было. Ни свободой. Ни комфортом. Ни жизнью.