Вопрос 3 (1/1)

Один был в своём репертуаре. Сам себе на уме, он принимал решения и действовал так, как считал правильным и нужным сам, не считаясь ни с чьим мнением и не спрашивая ни у кого советов. Никто не был в восторге от того, что произошло. Никто не хотел этого. Троица детей, какими бы чудовищами их ни называли, не заслужила быть отчуждённой от матери. Разбросанной по девяти мирам, разлучённой друг с другом и никому не нужной. Полумёртвая девочка стала царицей царства, о котором никогда не просила. Волчонку предстояло стать жертвой худшего из предательств. А змеёнышу — тосковать в вечном унынии и одиночестве в холодном тёмном океане. В тюрьме, которая уже спустя одну зиму станет для него слишком тесной. Ёрмунганд бьётся в истерике. Шипит гневно, плюётся ядом ещё не смертоносным, разъедающим всё на своём пути. Пытается вырваться, сбежать из клетки, в которую его выбрасывают. Поднимает тем самым волны и заставляет море пениться, чем раздражает и гневит не отличающуюся терпением Ран. Ньёрд наблюдает за этим со стороны. Ему не то чтобы всё равно, но сделать он ничего не может. Разве что зачем-то встать между разгневанной великаншей и напуганным змеёнышем, закрывая своей фигурой странного ребёнка.— Уйди, Ньёрд, — Ран смотрит мрачно, предупреждающе, но Ньёрд не двигается с места. — Горько пожалеть тебе придётся за то, что защищаешь этого ребёнка.— Возможно, — Ньёрд отзывается спокойно, не ведя и бровью. — Вот только мы с тобой, Ран, не те, кто воюют с детьми. Великанша фыркает, скашивает глаза на змеёныша, но всё же уступает другу своего мужа. Быть может, и права она, и Ньёрду не следовало этого делать, но он не думает о подобном, когда оборачивается к настороженному Ёрмунганду. Он смотрит в глаза порождения Лофта. Змеёныш шипит, встаёт на хвост, пытаясь казаться большим и грозным, но не чувствует ван в нём уверенности. Лишь настороженность, граничащая со страхом — тем самым страхом ребёнка, враз потерявшим семью. Отчасти Ньёрд даже может его понять.— Нам не стать с тобой добрыми друзьями, — он качает головой и делает шаг навстречу. Ёрмунганд шипит, обнажая клыки, но Ньёрд не боится. Подходит впритык, опуская тяжёлую руку на плоскую голову змея, и Ёрмунганд замирает в удивлении от этого простого действия.— Но мы с тобой в одной лодке, приятель, — ван-мореход хмыкает, поджимая губу в скупой улыбке. — Море на самом деле не такое уж и плохое, как тебе сейчас кажется. Со временем ты сможешь смириться с ним и даже полюбить его.— Я не хочу, — змеёныш шипит, и его язык дрожит на солёном морском ветру. — Я хочу к матери и брату с-с-с с-с-сес-с-строй.— Теперь это твой дом, — Ньёрд смотрит в глаза змея слишком понимающе. — Я тоже не хотел покидать свой дом, но вот теперь я здесь. Не на морском дне, конечно, но на землях Асгарда, куда меня забрали силой — не все выборы зависят от нас и не всё случается так, как мы хотим, увы. Ёрмунганд вновь зашипел, но уже куда более вяло. Ещё почти сразу он понял, что спорить с судьбой бесполезно.— В конце концов, дочери Ран станут добрыми подругами тебе. Да и сама старуха со временем перестанет ворчать, — Ньёрд осторожно провёл грубой мозолистой ладонью по гладкой чешуе.— А ты? — змеёныш слегка склонил голову набок.— Если захочешь, я тоже буду к тебе приходить, — ван хмыкнул, отступая от Ёрмунганда, и тот как-то слишком по-людски вздохнул. Больше они ни о чём не говорили. Все новости поверхности змею приносили ветреные дочери Эгира, пока Ёрмунганд продолжал своё неспешное вечное плавание в море, ставшем ему слишком тесным. Изредка лишь встречались они друг с другом, но никогда не тревожили спокойное плавание друг друга. Пересекались взглядами, задерживаясь лишь на мгновение, и расходились вновь, будто и не знали друг друга. И быть может... Ньёрд рано или поздно пожалеет об этом.