1. (1/1)

Детство?— это не с рождения до зрелости.Вырастет ребенок и оставит детские забавы.Детство?— это королевство,где никто не умирает…Эдна Сент-Винсент МиллейСколько раз я уже бывала в передрягах? И не сосчитать. Я, словно ходячая проблема, вечно притягиваю неприятности. Казалось бы, ты это ты, и ничего не изменить, но все равно привыкнуть невозможно. Это как падать или спотыкаться во сне, в любом случае дергаешься от испуга, хоть это все и не по-настоящему.На самом деле, когда тебе пятнадцать, то весь мир против тебя: ужасные пробки в городе с бесконечным трафиком, проливной дождь именно тогда, когда ты не позаботилась взять из дому зонт, промокшие насквозь и противно хлюпающие при ходьбе туфли-дерби, ?неуд? по английской литературе и затянувшийся на целый век и не собирающийся заканчиваться урок истории…В тот день мы проходили кельтские племена, населяющие территорию Уэльса до прихода римлян, и профессор Пауэлл мог говорить о них бесконечно: ?Воины и маги, бесстрашные и прекрасные!??— такими были его слова, хотя на самом деле его мнение мало кого интересовало, всему классу поскорее хотелось отправиться домой и провести остаток дня, занимаясь всякой ерундой.Я вырвалась из здания школы именно тогда, когда первый раскат грома грянул точно над моей головой, тучи, что больше походили на расплавленный свинец, сгустились, и крупные капли холодного дождя упали мне на макушку. Я поспешила на автобусную остановку, что была в Холборне на Нью-Оксфорд-стрит и запрыгнула в нужный мне автобус в тот момент, когда на мне уже не было ни одного сухого места, а вся одежда вымокла до нитки. В эту минуту я просто мечтала поскорее добраться домой, но автобус застрял в дорожном заторе возле Хэмпстед-хит…—?Только бы успеть, только бы успеть… —?бормотала я себе под нос, быстро перебирая ногами, когда бежала по направлению к дому со стоянки, совсем не обращая внимания на то, что ступаю прямо по лужам, зачерпывая грязную воду, и жутко опаздывала. —?Один, два, три…Одной рукой я придерживала рюкзак, что был у меня за спиной, а второй одергивала вечно задирающуюся клетчатую юбку: она прилипала к мокрым ногам и противно холодила и без того покрывшуюся мурашками кожу.—?…Четыре, пять, шесть… —?считала я, и так до двенадцати.Двенадцать?— мое счастливое число.Итого: двенадцать домов в проулке, где я живу; двенадцать месяцев в году; двенадцать предметов в школе; двенадцать дней до моего шестнадцатого дня рождения; и двенадцатого числа я родилась. Все вокруг так и прозвали меня?— Двенадцать, думая, что я, как минимум, странная, ведь они слишком много значения придавали моей привычке считать шепотом и перебирать подносы в школьной столовой, пока не попадется белый, без единой царапины.В свой двенадцатый день рождения, когда я задувала свечи на торте и, закрыв глаза, представляла, что, когда открою их, непременно случится что-то волшебное, чудесное, потрясающее, например, я обнаружу, что отрастила крылья, и теперь могу летать далеко-далеко и парить в небе вместе с птицами, или что у меня появились жабры, и теперь я буду опускаться на дно пролива в Дувре и часами наблюдать за копошащимися там морскими звездами и ежами…Но ничего этого не случилось. И вот, с тех пор прошло уже почти четыре года, через двенадцать дней мне исполнится шестнадцать, а я все так же продолжаю мечтать о каком-то чуде.—?Двенадцать! —?сосчитала я последний дом и, вздохнув с некоторым облегчением, как будто количество домов могло измениться, и я не досчиталась бы одного, наконец, поднялась на крыльцо собственного жилища. Нет, не моего, конечно, он принадлежал родителям, но… по крайней мере, меня еще не выгнали отсюда, и я могла хотя бы иногда называть его своим.Отперев замок ключом, что болтался в связке с еще одиннадцатью непонятно откуда взявшимися там другими ненужными ключами, я толкнула дверь, шагнула в холл, тихонько закрыла ее в надежде, что меня никто не заметит, и поставила на пол рюкзак, прислушиваясь:—?Луиза?! —?раздался голос моего отчима откуда-то сверху. —?Это ты?!—?Д-да, С-тэн,?— заикаясь, ответила я и попыталась стащить с ног мокрую обувь вместе с белыми гольфами как раз в тот момент, когда он появился на лестнице.—?Почему так долго? Ты должна была принять лекарства… —?он посмотрел на наручные часы и добавил,?— …час назад,?— негодующе произнес он, немного приподнимая брови и ожидая моего ответа.—?Я знаю, я знаю, история… нас задержали… а потом эти дурацкие пробки…—?Господи, да ты же вся промокла! —?не дослушав, перебил меня он, быстро спустился в холл и остановился возле, стягивая за шиворот мой пиджак, который при этом можно было выжимать. —?Марш переодеваться! —?шикнул он тут же, указывая пальцем на лестницу и грозно сведя брови на переносице.Я терпеть не могла этот взгляд. В такие минуты я его безумно боялась?— боялась ослушаться, боялась быть наказанной, боялась быть не такой, как все, боялась растерять эти крупицы любви, что могла получать от него, хотя бы иногда, боялась того, что снова смогу причинить ему боль и страдания…Слабо кивнув, я втянула голову в плечи, и, ссутулившись, поспешила выполнить его указание, быстро взбежав по ступенькам наверх, и когда уже завернула за угол, то услышала снова:—?И не забудь принять таблетки, Лу!—?Хорошо,?— отозвалась я и вошла в комнату, закрывая двери, выдыхая и оседая на пол, разбросав вокруг себя гору вещей, что тащила наверх, сгребя их в охапку. И рюкзак, и грязные гольфы, и пиджак, и мокрые туфли?— все это валялось теперь на паркете, пока я сидела, прислонившись к стене и думая о том, что, кажется, все обошлось, даже несмотря на мое опоздание. Просто теперь я немного побуду хорошей девочкой, вот и все.Доктор Томсон… доктор Элизабет Томсон иногда звонила мне, спрашивая, как мои дела, и порой мне думалось, что она единственная, кто и правда волнуется за меня, даже несмотря на то, что мы не встречались уже больше полугода. Кажется, мне стало лучше, как все говорят. Но на самом деле, мне и не было плохо. И я до сих пор не понимаю, почему пью все эти разноцветные пилюли, которые так любит мой отчим: пару раз я видела, как он, думая, что его никто не замечает, вытаскивает из пузырька несколько штук и запивает их шардоне или скотчем, но это не мое дело. Пусть мать с этим разбирается, мне по сути наплевать на это.Итак, таблетки… Мне кажется, это просто прихоть Стэнли. Это он убедил мою мать в том, что мне необходима помощь. Сначала до меня не доходило, что не так, но потом я поняла: им всем казалось странной моя привычка что-то придумывать, сочинять, мечтать… Они говорили, что в моем возрасте нужно быть собраннее и перестать парить в облаках. Им не нравилось, что я люблю порядок и раскладываю книги и учебники в своем шкафу в ровные стопки по двенадцать штук. Их раздражала моя привычка выбирать подходящие мне подносы в школьной столовой, но ведь это не им решать за меня и указывать мне на то, что должно нравиться именно мне, не кому-то еще, а мне.Да, так было всегда, сколько себя помню, и я научилась выживать: перестала вслух считать до двенадцати в присутствии матери и отчима и, когда они заходили в мою комнату, разбрасывала книги. Нарочно. Хоть меня это и коробило. Я научилась скрывать от них то, что было у меня внутри. И, кажется, это шло мне на пользу. Они перестали таскать меня на психоанализ в ближайшую клинику и начали спокойно отпускать на улицу для прогулок одну. Дела налаживались. Кажется… Кажется, да.После того, как я вошла в свою комнату и немного отдохнула после бешеной гонки от автобусной остановки к дому, то сразу же открыла темные шторы, выглядывая в окно. Дождь заканчивался, и на улице уже немного посветлело, а значит, была надежда, что он перестанет к вечеру, и я смогу ненадолго пойти покататься на роликах по Аппер-парк.Подняв ставни, я вдохнула чистый озоновый воздух полной грудью, и мой взгляд невольно уперся в соседский дом, что был напротив, точно через дорогу. Он уже достаточно долго пустовал. На нем висела огромная вывеска: ?СДАЕТСЯ В АРЕНДУ (ДОЛГОСРОЧНО)?, и дорожки, что вели к крыльцу, поросли дикой растительностью. От нечего делать, особенно по вечерам, я часто смотрела в эти пустые, темные окна, втайне надеясь, что однажды ставни поднимут, и в них снова забрезжит свет, одинокий дом оживет, буйную растительность на дорожках уберут, гравий расчистят, предавая этой местности жилой вид.Продолжая думать об этом, я негромко включила музыку (громко слушать ее мне не разрешалось) и, пританцовывая, стащила с себя всю оставшуюся влажную одежду. Дождь в скором времени и правда закончился, и я собиралась пойти на улицу, чтобы немного покататься и привести мысли в порядок. Засунув в рот большую клубничную жвачку, которую перед этим достала из разноцветной пачки, что валялась у меня на столе, я надула огромный пузырь и тут же лопнула его языком, сделав оглушительный ?бум? и засмеявшись.Есть мне сейчас абсолютно не хотелось, тем более, что ланч я уже давно пропустила, а пятичасовой чай еще совсем не скоро, поэтому я планировала ускользнуть из дома часа на два, а то и больше.Переодевшись, я мельком глянула в зеркало, поправляя выбивающиеся светлые длинные волосы из-под мужской шляпы, которую во внеучебное время я носила не снимая?— она была неотъемлемой частью меня (никто в округе больше не носил таких шляп),?— и подхватила за шнурки связанные между собой ролики. Эта шляпа, по словам моей мамы, осталась от моего покойного отца, которого я не особо-то помнила, но мне нравилась сама мысль об этом, поэтому мне было приятно носить ее. Она была как-то по-особенному дорога мне. Что-то родное и согревающее, что-то, что придавало уверенности, когда совсем плохо.Так вот, быстро спустившись вниз, я торопливо обула коньки и поспешила выскочить на улицу, чтобы отчим не успел меня перехватить: иногда он вселял в меня ужас, и мне хотелось как можно меньше видеться с ним.Мои руки немного дрожали, когда я, цепляясь за перила, пыталась как можно более проворно спуститься по ступенькам на тротуар, надеясь все же не оказаться замеченной Стэнли и поскорее убраться отсюда, как минимум до прихода моей матери.Наконец, мне это удалось, и я, закрыв уши наушниками и включив музыку погромче, окрыленная свободой, рванулась через дорогу на другую сторону улицы. На мне были длинные белые гольфы, закрывающие голени почти до колен, очень короткие джинсовые шорты, которые ненавидел мой отчим, говоря, что одеваться так неприлично, но я их все равно напяливала, назло ему, черные ролики, красная олимпийка Адидас и моя шляпа, да, моя любимая мужская шляпа.Я почти пересекла дорогу, как вдруг, сквозь грохот музыки в наушниках, я услышала резкий визг тормозов и лишь краем глаза заметила капот черного автомобиля, что едва-едва успел затормозить ровно в сантиметре от моего левого бедра. От испуга я отскочила в сторону и еле смогла удержаться на ногах. Быстро развернувшись, вскипев от ярости и нахлынувшего адреналина, я уперлась ладонями в крышку капота и, изогнувшись, словно дикая кошка, уставилась на того, кто сидел за рулем, одаривая его испепеляющим взглядом из-под полей своего головного убора: какого черта он чуть не сбил меня?!Мужчина, что в тот момент находился на водительском сидении, посмотрел на меня, как минимум, удивленно, а как максимум, обескураженно. Его темные кудри упали на лоб, а пухлые губы были слегка приоткрыты. Я фыркнула, выпрямляясь, и со всей силы пнула переднее колесо его автомобиля носком ролика. Выражение его лица немного изменилось, но мне было плевать: я уже уезжала прочь, через плечо показывая ему средний палец. После чего поправила съехавшую на затылок шляпу и включила музыку в наушниках еще громче.Я любила кататься. Мне нравился дух свободы, мне нравилось мчаться на всей скорости, когда ветер развевает волосы, когда одежда прилипает к телу, когда ты чувствуешь легкость, беспрепятственность, непринужденность…Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я решила вернуться. Сумерки уже опускались на город, и мне нужно было поскорее оказаться дома: лишние проблемы со Стэном и мамой мне уж точно сейчас были ни к чему.Я поднялась по лестнице на крыльцо, вошла в холл и, когда уже закрывала за собой входную дверь, услышала:—?Это, наверное, моя приемная дочь… —?произнес мой отчим, вероятно, с кем-то разговаривая. —?Луиза, это ты? —?громко спросил он через мгновение.—?Да, я вернулась! —?отозвалась я, и Стэнли сказал:—?Подойди в гостиную,?— и не дождавшись моего ответа, снова обратился к кому-то. —?Так, значит, вы сюда надолго, мистер Камбербэтч?—?Да, думаю, надолго… —?отозвался ему бархатистый низкий баритон, как раз в тот момент, когда я, оставив ролики в холле, вошла в большую просторную комнату, где потрескивал камин.—?А вот и она! —?громко и наигранно радостно произнес отчим, а я так и застыла на одном месте, чувствуя, как мои глаза расширяются все сильнее: в кресле возле огня сидел тот самый темноволосый мужчина, что несколько часов назад едва не сбил меня на дороге.—?Луиза, это мистер Камбербэтч. Он будет жить в доме напротив… В том, что до этих пор сдавался в аренду, помнишь? —?сказал Стэнли, через секунду вновь обращаясь к своему собеседнику и добавляя. —?Познакомьтесь, сэр, это моя Лу. Ей всего пятнадцать, и у нее скверный характер,?— потом он положил руку мне на плечо и продолжил. —?Надеюсь, она не доставит вам слишком много хлопот…Мужчина, что сидел в кресле, отставил в сторону чашку с недопитым чаем, поднял на меня глаза и негромко произнес:—?О, мы, кажется, уже виделись сегодня,?— сказал он, и его губы дрогнули в легкой, едва заметной усмешке, когда он добавил. —?Ну, здравствуй, Лу…Одни говорят: мир умрёт в огне,Другие твердят про лед.Я долго жил, и кажется мне,Огонь скорей подойдет.Но если бы кто-нибудь мне сказал,Что дважды нас гибель ждет,Я не удивился бы. Я узнал,Что ненависть?— толще, чем лёд.И равнодушие холоднейВечных покровов льда.И если для смерти не хватит огней,Лед сгодится тогда…?Роберт Фрост?