Часть 1 (1/1)
Я не могу сказать точно, что случилось в то утро. Возможно, вся моя жизнь покатилась и перевернулась на спину, как маленькая букашка. Возможно, что ничего и не произошло. В любом случае я не хочу перечить здравому смыслу и рассудку.Тот свет, исходящий от всего вокруг, болью отдавался в уставших и еще терпких ото сна суставах.Уходя из дома, я обернулся, поймав в зеркале свое отражение. Я был свободен, чист, улыбался обновленному миру.Как-то раз даже издал изумленный вскрик, когда не увидел своего отражения в луже – может от того, что ночью дождь не давал мне заснуть, и я все это время всматривался в темноту, может от яркого утреннего солнца. Мысли как всегда были заняты какой-то философской тягомотиной, обрывками собственных сочиненных мелодий, музыкальными цитатами, взглядами людей вокруг, плавающими в липком воздухе. Вдыхая аромат сирени и прочей растительности, я усиленно думал и чувствовал, при этом сохраняя вполне благопристойное (впрочем, кто знает) выражение лица и иногда проскальзывающую едва заметную улыбку.
Тогда время остановилось. Проезжающий рядом велосипедист бросил на меня странный взгляд. В это самое мгновение крохотная мошка, коих миллионы кружатся в этом сладком воздухе, попала в мой левый глаз. Неприятное ощущение проникновения на собственную территорию. Вытер. Поморгал. Людей на улице почти не было. Только те, что с питомцами или велосипедами. Или такие как я - идущие без цели, блуждающие внутри себя.
Пока я шел, всё отвлеченнее и безучастнее проворачивал стандартную свою игру: смешивал в голове фрагменты, темы разных музыкальных произведений так, что одно плавно переходило в другое. Эта забавная игра вскоре надоедает, но потом уже не можешь от нее избавиться. Вот и я шел, словно прибитый к полу, изнемогающий, но вполне бесстрастный.
Ничто не могло потревожить этот неспокойный покой. И пение птиц радовало тем, что хоть на призрачную долю секунды отвлекало от дерзких размышлений. Я решал для себя понятия смысла, любви, свободы, предназначения, в то время как всё вокруг прямо указывало на этот смысл, шептало на ухо нужные слова, но гордость не позволяла слышать. В мои уши вливался яд собственного эгоизма. Не был ли Клавдий, убивающий брата, воплощением исключительного человеческого себялюбия? Я пронзал себя стрелами вопросов, закидывал камнями предположений. Ничего из ряда вон выходящего. Ничего вне рамок стандартного сюжета. Я ставил всё на карту, тут же разрывал ее на куски, склеивал опять, повышал и понижал ставки.
Видимо, вся окружающая среда ополчилась на мои глаза. Когда солнце начало болезненно их жалить, я подумал, что мошка была манной небесной. Я ощущал, что глаза у меня растут отовсюду: из ладоней, пяток, шеи, щек, подбородка. Странно, я опять не увидел себя в стеклянном фасаде здания. Ну-ну, теперь-то я точно могу скинуть это на солнце.Проходящие рядом люди, обычно удостаивающие меня хоть каким-нибудь подобием взгляда, уже давно оставались безучастными. Я пробовал изображать кашель, чихать, один раз даже поздоровался. Но меня дико игнорировали, будтоя какая-то невидимая молекула. Вскоре я перестал ощущать себя идущим и заметил, как асфальт постепенно удаляется от меня, потом я перестал различать на нём мелкие трещины и стал махать руками, изображая соревнующегося пловца в стиле баттерфляй. Откуда-то появившиеся крылья помогли мне в этом, и я удалялся на всё большую и большую высоту. Физически я уже был далек от облика человека, интерьер моего здания принял кардинально другую ипостась. Полунасекомое-получеловек-полуневидимка-полунеудачник. Жертва собственной амбивалентности и воображения? Чей-то неудачный эксперимент? Сон внутри сна? Ответа я не знал, лишь видел перед собой бесконечное голубое небо.