Начало и середина. (1/1)
Автор: Я неделю не обновлялась. Наверное, все решили, что я умерла.Сано *вздыхает* Вот, блин, не повезло, а мы-то надеялись...***Мое детство закончилось 30 мая три года назад. Большинство из вас едва ли вспомнит точную дату окончания золотых деньков беззаботной младости и явления оковов, навсегда пристегивающих тебя ко взрослой жизни, но я знаю ее совершенно точно.30 мая. Через две недели заканчивались занятия, потом еще через неделю мне исполнится восемнадцать, я официально стану взрослым, закончу школу, получу диплом и покончу со сладкой и таинственной мечтой под названием будущее, покончу со своим детским существованием и с потолком, откуда сверху вниз улыбались мне фотографии людей, которых я любил.Было солнечно. Свет резался на полоски, сквозь жалюзи лениво стекая на пол, прицепляя тростниково-тоненькие тени к захламившему весь пол мусору: засыпанным крошками от пиццы, так и не вернувшимся в свою кухонную обитель тарелкам, грязным свитерам, драным джинсам, скомканным футболкам - и скомканным бумажкам с набросками прощальной речи представителя выпускников, с которой Сано усиленно пытался мне помочь. Ключевое слово тут "пытался", и от его попыток мне становилось все хуже - публичные выступления вообще не мой конек, а ему еще приспичило поиграть в войнушку бумажными самолетиками. Я усмехнулся, услышав всхрап этого дурня с нижнего яруса койки. Сано ни разу не проснулся раньше меня - однажды пришлось часа три пялиться в потолок, дожидаясь, пока оне-с изволят потянуться-с. Сано крупно повезло, что мне есть чем себя занять, да и терпением я не обижен, в противном случае спать ему раза в два меньше.Кстати, о потолке. Весьма примечательном, надо заметить. Да что потолок - вся комната была ужасно интересной: вопреки нашей близкой дружбе, мы редко сходились по каким-либо вопросам. Черт возьми, мы были настолько разными, что идеально друг друга дополняли. В том числе, и в пространстве: коль скоро Сано жил на нижнем ярусе (просто не мог даже сесть на верхней койке, не хлопнувшись башкой об потолок), то и пол принадлежал ему.Думаю, несколько афоризмов от Сано все объяснят: "На кой нужен шкаф - тебе что, пола мало?", "Не смей пылесосить! Ты засосешь Тимми, Джорджа и все их тараканью семейку!", "Слыхал - следующего "Последнего героя" будут снимать тут! Огрызки от пиццы на жрачку, мое грязное барахло - в качестве препятствий, да и климат подходящий".Существование в Сано-Лэнде было для меня, человека по натуре аккуратного, сущим адом: я платил за это собственными нервами, мягко говоря. Мою половину комнаты - стены и потолок - покрывали фотографии, картинки и разные заметки-напоминалки. Все, как обычно у меня, очень аккуратные, все по моему вкусу. С учетом того, что камера всегда была при мне и управлялся я с ней весьма ловко, на нас отовсюду смотрели члены моей семьи - вперемешку со старыми предсказательскими бумажками ("Мудрая Панда говорит: вы - творческая, креативная личность с повышенной тревожностью"), распечатки любимых юмористических сайтов ("Коммунальные услуги для зомби - объявления"), подарок Ангел в честь моей первой победы на турнире по боевым единоборствам (бейсбольная бита с надписью "От преданного поклонника") и презервативы для Телепузиков, которые Сано купил на E-bay (вы даже не представляете, какое дерьмо он временами откапывает в сети).Итак, я беру биту, зацепляюсь ногами за бортик кровати, перегибаюсь. Кровь приливает к голове. Я ухмыляюсь. Сано, как всегда, голый по пояс, обнимается с плюшевым медведем по прозвищу Сыщик - нечто, о чем известно только мне. Итак, Сано дрыхнет без задних ног, пока я не хлопаю битой по его правой - обнимающей медведя - руке, отчего он с воплем просыпается, первым делом видя меня - вверх тормашками, с голым животом, потому что майка съехала до подмышек. Он моргает, ничего не понимая - наверное, удивляется странному повороту сна. Потом, правда, до него доходит, какое отношение к пробуждению имеет бита в моей руке, и раньше чем я успеваю занести ее снова, он сдергивает меня на дно пропасти (под названием пол) и избивает до плюшевого состояния плюшевым медведем.Это наш утренний ритуал - все, как всегда, и никаких намеков на вчерашний день, после которого я, растоптанный и ослепший от слез, пятилетним ребенком заполз к Сано - нет-нет, ни малейших намеков на вчерашнее. Они разрушат эти узы света и упакуют все мои мысли в аккуратный и опрятный тючок воспоминаний.Хлопнула дверь.Это стало началом.***В ту ночь, которую я провела в объятиях Кена, прижатая к самому его сердцу, мне приснился странный сон. Странный и очень-очень четкий. Все было четким - небо, вода, песок... Все.Я стояла по грудь в темной и холодной воде, и ночная рубашка покачивалась вокруг медузой. Но холодно мне не было - как раз наоборот, жарко. Я встала на колени на песчаное дно, вода сомкнулась над головой. Потом я встала - заструились по волосам и лицу потоки. Я откинула челку с глаз - и в этот миг увидела его.С самого первого взгляда я поняла, что это он - царственно-горделивый вопреки греховности, коснувшейся его своей неизгладимой дланью. Без всяких сомнений - мужчина, достаточно лишь взглянуть на то, как он держал себя - напряженно и чуть-чуть... застенчиво.Мужчина? О нет. Тигр. Прекрасный зверь, - решила я, когда он уселся на песчаном берегу у моего пруда, по-совиному ссутулив широкие, квадратные плечи. Прекрасный зверь - если б не был так печален, если б не исстрадался от голода и жажды - затуманились хищно-золотые глаза, исчез из них кошачий блеск, потускнела, будто от ржавчины, багряно-красная шуба, неопрятно взъерошилась шерсть, проступили ребра, иссеклись усы, стерлись и растрескались подушечки истоптавших сто дорог лап...Тигр чуть присел, не сводя с меня глаз, словно собираясь кинуться, и я знала - даже такой потрепанный, он все равно настигнет меня. Как же защититься от короля гигантских кошек? От этих лап, что длинней моей ладони, от когтей - аккуратных когтей, что, не втянутые сейчас, пробовали песок и что останутся невтянутыми, когда он атакует.Но мне не страшно. Воистину удивительно - испуг не сковал, не связал меня, как должно было случиться, и через секунду-другую тигр очень по-человечески вздохнул и шумно лег. Словно не смог заставить себя причинить мне боль, как бы ни был голоден до плоти моей и крови. Вместо этого он шелковисто всхолмился на самом краю, потянулся к воде, но та отступила, словно боясь опьянеть от одного его прикосновения. Я почти осязала его недоумение, когда он снова с трудом поднялся, двинувшись за ускользавшей влагой - неуловимой, вездесущей влагой, даже не коснувшейся его пересохшей пасти, не утолившей его жажду.После продлившейся целую вечность погони тигр сдался. Наверное, он заплакал бы, если б умел. Разомкнулись способные сокрушить любую кость челюсти - изо рта свесился сухой язык: он умрет, он точно умрет от жажды... или от разбитого сердца.И мое сердце тоже разбилось.Такое гордое, прекрасное, несравненное животное забрело в мой оазис. Мой палец коснулся воды - та не отпрянула, и я набрала полную горсть драгоценной влаги. Тигр уже не дышал, а хрипел - да ведь он умрет прямо тут, на моих глазах, пусть даже живительное снадобье сейчас у меня в ладонях!..Я продираюсь сквозь толщу вод - уже не пруда, а озера. Облепила тело рубашка, я бреду, цепляясь ногами за дно, чтобы не упасть, и от напряжения горят икры - но тигр все так же далеко."Держись!" - кричу я. Голос кажется таким громким... А крик - отчаянным.Я отчаянно хочу до него добраться, отчаянно хочу, чтобы он выжил.Он слышит. Открывает глаза, приподнимает голову и, зачарованная, я бегу и борюсь все отчаянней - я должна до него добраться!И тут, словно по моему веленью-моему хотенью, суша оказывается рядом. Песок налипает на мокрые ноги. Я стою рядом с тигром, моя тень лежит поперек его гигантского тела - он больше и многократно сильней меня. Он грациозно опускает голову на массивные лапы, хищные глаза не отрываются от меня, противореча всей его усталости.Я становлюсь на колени и протягиваю чашу ладоней. Совершаю приношение божеству. Мгновение он смотрит - яркими, по-человечьи умными глазами - и... принимает мой дар, лакает из рук, собирая шершавым языком бесценную жидкость до последней капли. Но и тогда он не останавливается, продолжая ласкать меня, вылизывая мои запястья, руки, шею, лицо... Забирая меня, нежно пожирая заживо...Я проснулась с тарелкой оладий на животе. Мой личный тигр желал мне доброго утра.***- Охаё, мисс Каору, - радостно сказал Кен, держащий в руке кухонную лопаточку. Он не переоделся из своей так называемой "пижамы" - а именно, майки, в которой ходил накануне (желтая со словом "Отхронометрированный" и улыбающейся физиономией с крестиками вместо глаз) и уже знакомых нам восхитительных семейных трусов с утятами. На вкус Каору, он выглядел совсем мальчишкой, лет на двенадцать.- Огайо? - переспросила Каору, еще не пришедшая в себя после глубокого сна. Она потыкала пальцем верхний оладью и села. Пахло корицей и ванилью. - А какая связь между оладьями и Огайо?- Чт... ох, - Кен опешил. - Я что - сказал "охаё"? Вот и флэшбэки пошли, - он протрусил обратно в кухню....и тапки у него плюшевые.Так ничего не понимая и сообразив, что ей нужна вилка, Каору направилась следом.- Эй, ты не ответил. Чего это ты вдруг про Огайо заговорил?- Нет, нет... Не штат Огайо, - спасая лопаткой уже закурившиеся дымком оладьи, - ответил Кен. О чем он думал - а он, несомненно, о чем-то задумался, - по лицу было прочитать невозможно. - "Охаё". Это японский... укороченная версия "охаё гозаимас" - "доброе утро".Каору уселась на один из разномастных стульев (у Кена с ними была напряженка, поскольку традиционную западную меблировку он явно не приветствовал), да так и застыла с полным ртом.- Ты говоришь по-японски?! Кен, конечно, временами излагал свои мысли странновато, но ей и в голову ни разу не пришло, что английский - не родной его язык. И на японца он ничуть не походил, хотя теперь, задним числом, она осознала, что некоторые его привычки точно не американского происхождения. Футон, отсутствие стульев, язык, опять же...- Хай, хай, - шурша шлепанцами, Кен продолжал готовить завтрак в своей привычной манере. - Хонно с'коши декимас.- Что в переводе значит...- ...да, - уголок его рта приподнялся в едва заметной улыбке, - немного говорю. Я родился в Японии, и мой отец был японцем. А вырос после смерти родителей в Америке, однако кое-какие фразы так и остались в памяти – вот и выскакивают подчас... Странная привычка - особенно для тех, кто не знает нихонского.- Ага... Так ты, значит, все-таки красишь волосы?У Кена лопатка выпала из рук:- Что?!- У тебя, - она указала на его наполовину расплетенную косу, - слишком рыжие для японца волосы. Азиаты-то обычно брюнеты.- Это мой натуральный цвет! - возмутился он, потрясенный тем, что кто-то усомнился в его аутентичности.- Да-да, все так говорят, - хихикнула Каору.Кен потыкал пальцем косу, словно прикидывая, как она может быть настолько рыжей.- Нет, я серьезно! Мать была ирландкой - рыжие волосы, зеленые глаза и куча веснушек. Мой дядя - ее деверь - постоянно твердил, что я на нее похож, - глаза Кена обрели задумчивое выражение, словно он мысленно вернулся в прошлое. - Потом, правда, прибавлял: "Так обстригись уже, к чертовой матери! Клянусь, я тебя прибью, если еще раз от кого-нибудь услышу, что у меня очень миленькая племянница!". Вечно доставал меня из-за волос...Каору рассмеялась в стакан апельсинового сока.- Заруби на носу, Кеншин: если подстрижешься, то убивать тебя буду я. - Она улыбнулась, и в животе у Кена стало тепло и щекотно. - Я люблю твои волосы.Он отвернулся, пряча выползающий на щеки румянец, загрохотал в раковине кастрюлями и уклончиво отозвался:- Зарублю...- Ты помнишь их?- ?..- Своих родителей, я имела в виду. Ты помнишь своих родителей?Кен замер, тихо чертыхнулся, наконец-то почувствовав, что из крана льет кипяток, и его руки теперь такие же красные, как и волосы.- Нет, - теперь в его голосе слышалась печаль. - У меня не было возможности встретиться с отцом, а мать умерла, когда мне было четыре... Сначала в Америке было тяжело... Я это хорошо помню...Каору покончила с завтраком, взяла со стола очень кстати оказавшуюся там расческу и занялась ежедневной процедурой под названием "усмирение шевелюры".- Мой отец умер уже... да... шесть лет как, - борясь с особо упрямым колтуном, сообщила она. - Но у меня с ним не очень ладились отношения, моим лучшим другом всегда была мама. Она жила в Шидде - невесть где, у черта на выселках. Ой, как же тяжко мне приходилось в детстве... Все, что я помню, - она вечно работала и работала. А у тебя?Улыбка Кена была яркой, он со вздохом полузакрыл глаза, словно вспоминая что-то особенно приятное.- У меня была... восхитительная семья, мисс Каору... - с неожиданной готовностью поделился он, тут же, впрочем, придя в себя над тарелками. Он вообще резко перескакивал с одного предмета обсуждения на другой. Вот и сейчас: сразу стало ясно, что больше о семье он говорить не хочет, какой бы замечательной она ни была. - Ну-с, полагаю, пришло время собираться на работу... Увидимся на автобусной остановке, не так ли?Каору положила расческу, провела рукой по волосам, чтобы избавиться от статического электричества, и обняла Кена, обхватив сзади поперек груди, улыбнувшись, когда он расслабился от одного ее прикосновения.- Хай, коиши... - поскребя по сусекам своих девических и весьма скудных анимешных познаний, сказала она. Поцеловала его в щеку и вышла. - Увидимся.Кен так и застыл с кухонным полотенцем в руке, улыбаясь настолько широко, что в конце концов начало ломить за ушами.Коиши.Сегодня, - заключил он, - точно будет отличный день.***- Мисао, ты вообще завтракать собираешься? - пронзительный голос Омасу разнесся по коридору, торя дорогу в сонном тинейджерском разуме строгим утренним мыслям. Сама Омасу в этот момент катала шарики из булки, думая о том, как наверняка сжечь ветчину, что стоило разбудить Окон, что после суточного дежурства в больнице она на ногах не стоит, что нельзя не признать, как тих стал дом без дедули Окины...- Мисао! - о, а Окон-то уже на ногах. Возлюбленная выглядела слегка помято. Недостаток сна, как в зеркале, отразился в прическе. - Подъем, Курьи Ножки! Завтрак!Мисао слышала крики и думала, торкнутся они в дверь или нет, обнаружат, что замок заперт или нет. Она сама заперлась, не желая являть миру свое красноглазое, серолицее, зареванное и трясущееся естество, завернутое сейчас в купальный халат и окруженное монбланами скомканных салфеток. Традиционный ландшафт. Она прижала кулаки к глазам, судорожно вздохнула и заорала в ответ:- Не хочу завтракать! - голос надрывно хлюпнул, наполнив ее отвращением к себе. Дурацкие слезы. - Отвяжитесь!- Миса-а-а-ао! - крикнула сквозь дверь Окон, по-детски надрывно и устало. - Умоляю, ну скушай хоть что-нибудь! Сама суди - что подумает дедуля, если ты придешь навестить его больная?Мисао с негодованием уставилась на хлещущий сквозь жалюзи свет. Начало лета - яркого, звонкого, пока не слишком знойного. Свет жег глаза. Мисао подползла к окну и схлопнула жалюзи, наполнив комнату полумраком.- Не хочу я его навещать.Омасу никого улещивать не собиралась:- Мисао, живо выходи. В школу пора - последняя неделя, помнишь? Я не позволю тебе испортить табель!Мисао съежилась в своем халате, ловкими пальцами скатала комок из салфетки.- Вам же на мою жизнь наплевать, скажете, нет? - Мисао совсем даже не обвиняла, ее голос был усталым и монотонным. - Учеба еще неделю назад закончилась - школе урезали бюджет, вот семестр и сократили. И каникул добавили.Омасу обменялась с Окон виноватыми взглядами.- Ну... в общем, выходи давай, Мисао. Ладно? Тебе тут уже весь телефон с утра пораньше оборвали...Мисао оцепенела: нет, нет-нет-нет, только не сейчас!- ...Ворон?- Парень-то твой? - с удивлением уточнила Окон. - Нет, какая-то юная леди по имени Азраэль Томбо.Мисао посмотрела на себя в зеркало. Продралась маленькими, бледными руками сквозь иссиня-черное всклокоченное безобразие на голове. Синяк под левым глазом с волосами очень гармонировал, равно как и разбитая правая половина лица. Она вздохнула, закрыла глаза, хотя от этого левую щеку прострелили искры боли. Она четко помнила ощущение руки на лице, крови на губах......Думаешь, можно взять и уйти от меня?!- Если позвонит еще раз, скажите, что я не хочу разговаривать. И завтракать тоже не хочу.***- Чем они занимаются? - прошептала Цубаме, становясь на цыпочки, чтобы увидеть, что же происходит внутри пустующей классной комнаты. Яхико выгнул бровь: похоже, кое-кому не терпится узнать, что кое-где происходит (или не происходит). Он оценил свое преимущество в росте - несколько дюймов, не хухры-мухры! - и ухмыльнулся.Эта парочка шпионила за парочкой другой - кое-какая учительница литературы и кое-какой воспитатель, который не исполнял свои прямые обязанности во время каникул, что, собственно, и вызвало любопытство, приведя по наводке тренера Сагары сюда - к окну кабинета восьмого класса. Теперь они сидели в кустах и ждали чего-нибудь этакого.Но этакое никак не начиналось.- Сидят, - проинформировал Яхико, ухмыльнувшись сердитому пыхтению Цубаме. Девушка уставилась на него своими нежными - такими раздраженными сейчас - глазами и, к его удивлению, треснула его по руке так, что он вскрикнул.- Ты ведь знаешь, о чем я!- Да пожалста. Вот, блин, упрямица... Короче, они сидят в дальнем конце комнаты, далеко друг от друга, и обедают. Блин, а ты, вообще, чего ожидала - что они лизаться будут, да? Хорошо же ты о них думаешь, Птаха.Пришла очередь Цубаме вопросительно приподнимать брови:- Птаха? - удивленно развернулась она к пареньку. Тот сидел, ссутулившись на потрепанном временем откосе подоконника. Волосы падали на искрящиеся медовые глаза.- Она самая. Твое имя значит "ласточка", да? Самая что ни на есть птаха.- Ради бога, если это тебе так нравится, - спокойно пожала плечами Цубаме, - Яхико-тян.Туше.- А теперь они что делают? - дергая его за широченные джинсы, спросила она.Яхико оглянулся, только чтобы встретиться взглядом с парой пылающих синих глаз. До того, как он успел сложить два и два и понять, что случилось, полуоткрытое окно, за которым он и сидел, с грохотом захлопнулось. Он с перепугу потерял равновесие и с воплями и чертыханиями рухнул в разросшийся рододендрон.- Чтоб тебе нос оторвало, любопытная Варвара! - вновь распахнула окно Каору, разрывающаяся между яростью и смущением.Потрепанный, что-то себе растянувший, весь в листьях и веточках, Яхико снова выругался, погрозил мстительной училке дрожащим кулаком и пожелал ей того же, туда же и побольше.Цубаме закатила глаза и помогла ему подняться. Вместе они захромали к кабинету Мегуми, чтобы та потом дразнила их до самого конца каникул.Омейк- Хай, коиши... - поскребя по сусекам своих девических и весьма скудных анимешных познаний, сказала Каору. - Увиди... Что?! Что с тобой, Кеншин?!Кеншин *отворачивается, размазывая слезы*:- Ты такая злая! Да, я знаю, что похож на девушку, но почему ты и обращаешься ко мне, как к женщине?!Каору *хлопая глазами*:- Что?..- Ты должна была сказать "Хай, аната"! "Аната", не "коиши"!Каору *медленно пятится*:- Л-ладно, Кеншин, как скажешь... Только успокойся.