Первая Арка. Печеньица Каору и полуголый ронин. (1/1)

Ночная жизнь - она и в Африке ночная жизнь. Едва садится солнце, гуляки и извращенцы тут же лезут из всех городских щелей, будто жуки из трухлявого пня; рявкает музыка - и понеслось: пьянки-гулянки, секс-наркотики-рок-н-ролл.Все своим чередом.Встречались дикие особи, уже родившиеся бунтовщиками: слишком необычные, слишком красивые - они были созданы для того, чтобы жить на сцене, ловить взгляды и плавиться в них. Кое-кто из дикарей оными, однако же, не являлись: бизнесменов-неудачников притягивала свобода этого качающегося мира, униженные женщины жаждали унижать в ответ, юные девушки прощались с попранными мечтами и иллюзиями. Но попадались и нормальные люди, пытающиеся забыть, как выглядит белый день. Каков вкус отказа. Как жжет унижение.Сутулящийся усталый молодой человек за предпоследним от танцпола столиком принадлежал, похоже, именно к ним. Он прихлебывал из своего стакана с аккуратностью человека, нечасто прикладывающегося к спиртному и привыкшего пить чай, и скользил глазами по кричаще-разноцветному полумраку, будто пытаясь запечатлеть его в памяти, - чтобы забыть, каков остальной мир в лучах до рези яркого рассвета.Официантка, юная темноволосая кокетка, пыталась привлечь его внимание, хотя вид у мужчины был такой, словно поношенная, хотя и безукоризненно чистая одежда составляла весь его гардероб. Но у официантки болел дед и сидели на шее две тетки и дядюшка - ей нужны были любые чаевые.- Больше ничего не желаете? - угодливо поинтересовалась она, однако посетитель, похоже, не услышал. Стакан застыл в его руке. Видавшая виды белая футболка и протертые на коленях джинсы обвисли на сутулой фигуре, а он, завороженный, не мог оторвать взгляда от сцены, пришваркивая сандалетом в несуществующий такт грохочущей музыки. Пресловутого терпения официантке хватило ненадолго: она фыркнула и оставила странного клиента - несомненно, не имевшего в кармане ни гроша - наедине с его мыслями и музыкой.Мужчина пытался пить, пытался смотреть, пытался забыть гламурных танцоров, которые кружились и вертелись где-то на обочине его сознания... но не мог. Потому и сидел. Один.Напомаженный здоровяк в пестрой рубахе пригласил его на танец, спросил, как зовут, но мужчина помотал головой:- Мое имя Кен. И с другими мужчинами я не танцую.Здоровяк опешил: он принял Кена в шлепанцах и потертой одежде за девушку. Женственности добавляла и рыжая коса, и весьма юный вид, разве что взгляд был острым, каким бывает лишь стекло под босой ногой. И - боль: по-детски наивные раскосые глаза цвета индиго были полны болью и только ею. Напомаженный попятился, подцепив взамен смазливую блондинку.Кен смотрел на сидящих за соседним столиком трех андрогинов. Те двигались под музыку, словно плакучие ивы, свивающие в порывах ветра белоснежные ветви-руки - заморские, разноцветные, потные цветы. Глаза его блуждали, видя все, но не замечая практически ничего. Он думал, сможет ли различить за дымом и перегаром что-то нежное - духи, что-то хрупкое - распустившийся бутон.Запах белых слив.Кен поднял взгляд, но ее не было – не было длинноногой танцовщицы с темными волосами, вздымающимися чувственной волной, и таинственными глазами, цвет которых он так и не смог определить… Ее тут не было.Она умерла, - повторил он.Слива умерла.Кен допил и собрался домой - в новую, недавно снятую квартиру, хотя одному богу известно, сколько он, безработный ронин, сможет считать ее своей. Одному богу известно, когда он вновь очутится под холодными, ничего не прощающими звездами - звездами, так похожими на те полные тайны глаза, что отпустили грех убийства.Давешняя официантка смотрела ему вслед и вдруг, распознав выражение потерянности на лице, захотела догнать, расспросить... Но рационализм взял верх, и, махнув косой, она развернулась: а что бы сказал Ворон, ее парень, рванись она за каким-то чокнутым?..Ворон бы наверняка ее бросил.Снова.Она смахнула в карман оставленные Кеном чаевые: негусто, но на завтрак перед утренней учебой хватит. Официантка считала, что слишком юна для такой роли и ответственности, - ей, в конце концов, только-только стукнуло шестнадцать, однако же пришлось взять на себя роль главы семьи. Оставалось смириться.***Камия Каору, преподаватель литературы восьмого класса средней школы Кэндзё, громко чертыхаясь, сражалась с огнем за шоколадное печенье.- Ну же, пожалуйста... - пробормотала она, отчаянно отскребая намертво приставшие к железному противню оплавляющиеся комочки, которые еще совсем недавно были пресловутым шоколадным печеньем - до преисподней духовки, где в яростном пламени приняли они смерть и теперь брюзгливо тлели, с издевкой намекая на полное отсутствие кулинарных способностей.А ей хотелось совершенства.Каору протрудилась (фактически) все утро, превратившись (почти) в рабыню этой (однозначно) ужасающе раскаленный плиты, трудясь (безусловно) изо всех сил, чтобы создать то, чему (изначально) предполагалось стать восхитительным печеньем. На то имелась причина: в смежной квартире появилась соседка - тихая девушка с рыжей косой примерно одних с Каору лет, если даже не моложе. Пару дней назад Каору видела ее в прачечной: рыженькая ни с кем не говорила, работала споро и аккуратно, мурлыча какую-то песенку.Каору шмыгнула носом. И хотелось-то всего лишь по-домашнему поприветствовать соседку, впечатлив ее печеньем. Но кухня, как и обычно, взбунтовалась.Ну и ладно, - подумала Каору. - Уверена, они, хоть частично, все же съедобны.***Только Кен соскользнул в теплую кому сна, как в дверь постучали. Он некоторое время не обращал внимания, решив, что это либо коллектор, откопавший его имя и заявившийся за платой, либо кто-нибудь из старых друзей Сливы, пришедший сожрать его живьем за сам факт его, подлеца, существования.Он не желал видеть ни тех, ни других.А потому Кен закрыл глаза в ответ на грохот и расслабился в знакомой затхлости комнаты, наполненной лавандовым фимиамом - лавандовым, для защиты и очищения.Одному богу известно, насколько ему нужно очищение.Стук не прекращался, и Кен подумал, что у гостя костяшки, не иначе, стальные.Отшвырнув со вздохом одеяло, он поплелся к двери как был - без майки. Усталое тело категорически не желало двигаться. Может, вид его сухопарого торса, на котором там и тут виднелись шрамы, оставшиеся от поединков с мерзавцами, тайком носящими оружие, поумерят пыл его нынешнего визитера. Кену даже удалось изобразить ярость - так, промежду прочим, - и сделать первый ход, грубо распахнув дверь.Он точно никогда ее не встречал. Кен бы непременно запомнил невероятно синие глаза девушки - синие, как небо, синие, как море, синие, как вечность, синие, как все то, что какой-нибудь виршеплет метафорически провозгласил бы "синей бесконечностью", - в общем, эти ее синие испуганные глаза. Девушка, волнуясь, отбросила от лица черную прядку и уставилась на него, сжимая в руках какой-то сверточек. Предложение мира и сотрудничества? Он чуть не рассмеялся.- Ты - парень, - неверяще произнесла девушка.- Ага, - Кена просто-таки вынуждали сострить.Она украдкой бросила взгляд на его тело:- У тебя сосок проколот... - теперь она была почти шокирована.- Ага. А ваше платье очень подходит к цвету ваших глаз. А как насчет имени?Она помолчала, словно решала, отвечать или нет.- Камия Каору, - в итоге сказала синеглазая, сопроводив это застенчивой улыбкой младшеклассницы. - Я твоя соседка и принесла те... вам... э-э... печенья.Кен сделал над собой усилие и растянул лицо в улыбке.- Рад знакомству. Я Кен МакИвен. Не желаете ли зайти, мисс Каору? Я тут как раз чай заваривал.Каору кивнула и следом за полуголым и очень вежливым рыжеволосым мужчиной проследовала в тесную, пахнущую лавандой квартирку, прижимая к груди, будто щит, блюдо с печеньем. Не то чтобы Кен ее пугал - он держался до невероятности фамильярно, чтобы его бояться, просто удивление, что Кен - это "он", а не "она", сбило ее с панталыку. Стало как-то неуютно - можно сказать, она чувствовала себя слегка идиоткой.Для мужчины квартира выглядела пугающе чистой. Белоснежные стены были голы, как и полагается, бурый ковер свежепропылесошен, постель по-японски разложена на полу около доски для серфинга, преобразованной в кофейный столик, и прикрыта шерстяным пледом с какими-то анимешными героями - угрюмого вида девица брела сквозь синюю метель. Судя по всему, хозяин только что поднялся.Каору перешла к разглядыванию самого Кена - она до сих пор краснела от ошибки насчет его пола, хотя он был мужчиной в полном смысле этого слова (и чертовски обаятельным, к тому же). Он занялся кухонными хлопотами - заваривал чудесно пахнущий мятой чай, двигаясь при этом быстро и уверенно; его длинная коса шокирующе рыжего цвета качалась в такт движениям, словно живая. Когда он, улыбаясь, протянул Каору дымящуюся чашку, на нем уже возникла потрепанная, когда-то белая футболка - словно ее шок и смущение не прошли мимо его внимания.- Итак, мистер МакИвен, чем вы занимаетесь? - завела Каору светскую беседу, в которой никогда не была сильна. Однако, похоже, даже с ее навыками она могла дать Кену сто очков вперед: если б она не нарушила тишину, они бы так и выпили весь чай без единого слова.- Можете называть меня "Кен", мисс Каору. Я тренер по боевым единоборствам, - он пожал плечами. - Но в последнее время приходится туго - пару лет назад сгорело додзе, хозяевами которого были мы с Хико, моим напарником. С тех пор перебиваюсь чем бог послал, - он погрустнел. - Надо сказать, бог в последнее время не балует.- Ой... - сказала Каору. И добавила: - Ой... Сочувствую.- А вы чем занимаетесь, мисс Каору? - он приподнял бровь.- Я... - она оробела: он, понимаешь, с "единоборствами", а она - училка сопливых наглецов... - Я учительница. Учительница литературы.Кен опять пожал плечами, и его длинная коса, лежавшая на плече, соскользнула на спину, вторя изгибу позвоночника. Она была шелковистой и напоминала змею; четкие и выверенные движения очень соответствовали профессии ее обладателя.Каору вдруг вспомнила о своей уже три дня нестиранной и помятой желтой футболке, и мозолистые руки дрогнули на ее коленках, поджались от стыда пальцы. И снова Кен словно почувствовал необходимость в перемене темпа, он чуть улыбнулся и высвободил печеньице из полиэтиленовой темницы. Каору едва не сказала, что э-э... собственно, печеньицем оно было разве что в прошлой жизни, причем очень недолго, и теперь так же съедобно, как подставка под пивную кружку.- Не стоит... - начала она, но было поздно.Кен уже укусил, отхватив здоровенный кусок, - Каору решила, что у него должны быть очень крепкие зубы. Его глаза распахнулись... Она никак не могла определиться, кобальтово ли они синие или же с экзотическим оттенком фиалкового... Он попытался проглотить. С таким же успехом можно пытаться пропихнуть в горло кусок искореженного металла. На глазах Кена выступили слезы, он торопливо заморгал.- Весьма неплохая... попытка, - прохрипел он, и Каору воспряла. - Но, боюсь, нам придется поработать над вашим печеньем.- Нам?- Конечно. Мы же соседи, а стряпня - самое соседское дело, верно?Тут ей подумалось - а может, это здорово, что рядом с ней поселился такой странный, пытающийся вежливо ей улыбаться незнакомец. Кен ничуть не походил на парней, с которыми ей доводилось встречаться. Не в том смысле, что они с Кеном встречаются - ей в принципе такие парни еще не попадались.Каору наскоро прикончила чай, поблагодарила Кена за гостеприимство и вернулась домой, чтобы сидеть на кровати со своей кошкой Китти-тян, пить диетические коктейли и маяться от депрессии.***На следующий день Каору опоздала в школу.Накануне вечером радио попыталось исполнить полную лирических слюней и трагизма песню, и она атаковала его с расческой наперевес, ничуть не склонная поддаваться отвратительной романтике. Победа осталась за расческой: песня поперхнулась и умерла, как вспыхнувший бумажный самолетик. Что оказалось совсем некруто: именно радио и служило будильником. Жалкие останки отказались поутру производить побудку, соответственно, она опоздала. Класс по этому поводу промолчать, разумеется, не мог.- Мисс Камия, - поприветствовала взмыленную Каору, которой пришлось сделать пробежку до дверей школы из автобусного терминала, Цубаме, одна из самых юных и застенчивых девушек, - они опять хулиганят...Когда Каору подписалась быть учителем, ей грезились улыбающиеся за партами херувимы пубертатного возраста, готовые - да просто-таки рвущиеся! - смахнуть паутину с умов, наполнив их полезными знаниями.Ага, сейчас. Ха-ха три раза.Минизоопарк.Каору торопливо сунула Цубаме плащ и влетела в класс, пригибаясь и уворачиваясь от бумажных самолетиков.- Итак, класс, прошу прощения за опоздание, но... *Класс...* Вы меня слышите? ДЕТИ! - взревела Каору, сжав кулаки. На нее уставились двадцать пять пар ошарашенных глаз. Висящая на потолке сочная сопля незамеченной приземлилась на затылок какого-то везунчика, обомлевшего от вида разъяренного педагога.- Доброе утро, мисс Камия, - автоматически отозвался нестройный хор учеников, похожих на оленей, только что заметивших устремленные на них автомобильные фары.- Сели! ЖИВО!Шорох - двадцать пять недорослей рванули по местам - и следом, когда они оцепенело воззрились на Каору, воцарилась полная тишина. Один стул за разрисованной карандашом задней партой остался пустым.Каору вздохнула.- Ну-с, и где у нас Яхико?Двадцать пять голов тут же развернулись в сторону сгинувшего сотоварища.- Цубаме, что он в этот раз натворил? - устало спросила свою любимицу Каору, и Цубаме, невысокая брюнетка, с удовольствием сообщила:- Опять пытался сжечь школу, мисс Камия. Мистер Сагара очень кричал, а потом поймал его и увел к завучу.И снова Каору вздохнула: вот ведь, как чувствовала, что денек будет длинным.- Ясно. Итак, возвращаемся к Одиссее - открыли страницу 103, нашли заголовок "Песнь девятая". Тера, не могла бы прочесть вслух второй параграф?-"Это мне из всего представляется самым прекрасным. Но от меня о плачевных страданьях моих ты желаешьСлышать, чтоб сердце мое преисполнилось плачем сильнейшим.Что же мне прежде, что после и что под конец рассказать вам?Слишком уж много я бед претерпел от богов Уранидов"... А какие же беды претерпел от уранидов мистер МакИвен, если глаза его стали такими темными?.. - задумалась Каору. - Какие плачевные страдания за его плечами?***Грохотала музыка - со всех сторон и настолько оглушающе, что шевелить мозгами в принципе не представлялось возможным. Каору еще не обсохла после душа - кожа была влажной, волосы черным мысом тяжело спадали на спину, а короткие прядки шлепали по лицу, когда она кружилась по квартире. Вскидывая руки в ритм диких напевов, Каору внимала выпеваемым ей историям, и весь мир сейчас мог смотреть на нее - плевать.- "Что-то меня пробудит, что-то развеет грезы... - перекрываемая сексуальным, глубоким голосом певца, мурлыкала она под музыку, энергией своей неся к свету подтекст: "я живу, я жива!!!". - И - вот! Наполнит кубок мой и вознесет меня - да-да-да, вознесет меня!"Каору крутнулась, взмахнув руками, словно лопастями детской вертушки. Она сейчас была легкой, как воздух - нет, легче воздуха, ведь до следующего похода на работу целых два дня. Пятница. Да благословит тебя бог, пятница.Старая растянутая футболка прилипала к мокрому телу, вздуваясь смешным пузырем, когда она кружилась. Каору закрыла глаза навстречу мигу свободы, когда можно забыть о счетах, домашних заданиях, одиночестве - обо всем.Она не услышала стука и любопытно-вежливого голоса: "Эй?.. Дома есть кто?", обладатель которого вошел через незапертую дверь. Резкий, сладкий и завораживающе близкий аромат. Он перебил даже запах ее жасминового шампуня.Лаванда. Горьковатая, прекрасная, свежая, дымная лаванда. Каору подняла взгляд, увидев его в дверном проеме - смущенного, где-то даже потрясенного, с глазами навыкате. Музыка вдруг поубавила силы и разухабистости, певец теперь едва шептал: "Прощай, прощай... Уходи, пришла пора прощанья... Не стой и не осознавай, ведь смерть рядится в разные личины. Ей жизнь при этом не помеха, так и знай"... - П...простите, - пробормотал Кен, чье лицо вдруг начало соперничать по цвету с волосами. - Я... это... Я постучал и... в общем... дверь была открыта... Я... Как насчет урока кулинарии?.. Сначала Каору ни с того ни с сего обрадовалась, что парень - причем не какой-нибудь, а именно этот парень - покраснел и заикается, обнаружив ее мокрой и полуголой.И тут до нее дошло.- ИЗВРАЩЕНЕЦ!!! - взвыла она, к огорчению и потрясению рыжего.Побагровев от смеси гнева и облегчения, Каору вытолкала засмущавшегося незваного гостя в ближайшую дверь, испытав странное сожаление, что сделала это так поспешно. Она вздохнула и опустилась на пол. Мокрые волосы свесились на лицо.- Э... мисс Каору?.. Зачем вы заперли меня в чулане?..Блин.Каору прикидывала, не долбануть ли себя по голове, да покрепче - до полной контузии, чтобы не иметь дело с мужчиной, которого только что неостроумно отправила в заточение к своим юбкам и туфлям.Раздалось чиханье и слабый вскрик:- Ну и пылища!..Господи, ну почему именно я? Или в прошлой жизни я телегу с монашками переехала?.. Я ведь определенно что-то натворила, чтобы подобное заслужить...