Эпилог первой части. Виндрета (1/1)

Эпилог первой части. Виндрета***Его пальцы.Именно это бросалось мне в глаза всякий раз, когда он получал ее письма.Я никогда не просил у него показать их мне, хотя свои по-прежнему давал читать ему. Не знаю, с чем было связано такое мое решение. Возможно, именно с тем, как его пальцы вцеплялись в клочок бумаги – как будто он тонул, и ему подали руку, за которую он может ухватиться и выбраться из пучины.Было что-то настолько откровенно-беспомощное в этом жесте, с которым он держал ее письма, что я не решался влезать. Хотя, не скрою, мне было любопытно, и краем глаза я отметил, что это всегда – какие-то стихи.Это открытие заставляло меня задумчиво хмыкать. Меннерс и впрямь стал часто заметен с книгой в руках; причем, не могу не признать, книги были отобраны с отменным вкусом! Эта перемена не могла не вызвать во мне уважение; я в который раз сам с собой признавал, что ошибся на его счет. При внешней схожести с отцом – черты лица, цвет и структура волос, осанка, жесты, интонации, привычки, – он оказался совсем другим внутри. Удивительно, как долго я позволял внешнему не давать мне заметить главное! Впору было устыдиться.Поглядывая на то, какими напряженными пальцами он сжимает письмо, я думал о том, что в этом – и моя надежда.Если Ассоль вернется… возможно, в этом будет как раз его заслуга?Мне сложно было представить, чтобы между нею и им могло родиться настоящее чувство; но за последний год, чем больше я наблюдал за Меннерсом, – тем больше открывал в нем неожиданного для себя.Что уж там греха таить – я даже нашел в нем неплохого собеседника.И теперь я был бы скорее рад, если бы Ассоль полюбила его; тем паче, что мистер Грей с каждым месяцем казался мне все более неприятным и сомнительным. В письмах она писала о нем как-то странно; по правде сказать, с каждым новым письмом о нем было написано все меньше. Если сперва она с восторгом воспевала их любовь и посвящала своему возлюбленному много нежных и красивых слов, то теперь само отсутствие таких дифирамбов заставляло задуматься.Она не писала напрямую, чтобы у них было что-то не ладно, она не жаловалась на него, не говорила о каких-то ссорах или разногласиях. Но ее сдержанность и сухость оставляли по себе подозрения.Я тревожился о ней; но что я мог сделать? Я только старался каждым своим письмом подчеркнуть, что в Каперне ей есть, к кому возвращаться, и что мы любим ее по-прежнему.И напряженно сжатые пальцы Меннерса говорили о том, что и он пишет ей что-то – что может вернуть ее нам.Мы были союзниками; и это было странно.***Его глаза.Они стали совсем другими, незнакомыми мне.Иногда мне казалось, что с его лица на меня глядят глаза дочери Лонгрена.Я долго и упорно пыталась уберечь его от этого безумия. Еще в его детские годы я почувствовала, что он тянется к ней, - и изо всех сил старалась посеять вражду меж ними. Я понимала, что такие, как они, всегда будут смотреть на таких, как мы, свысока.Я последовательно и упорно пыталась высмеять в ней черты, которые привлекли его; год за годом я пыталась отравить его сердце, отвратить его от нее. Я не хотела, чтобы он страдал.Но я его не уберегла.Несмотря на все мои усилия – любовь к этой воздушной девчонке глубоко пустила корни в его душе. Не вырвать. Не защитить.Лонгрен разрушил мою мечту о счастливой семейной жизни; дочь Лонгрена разрушит ту же мечту моего сына. Проклятое семейство!…я обреченно наблюдала за тем, как он закапывается в книги, все глубже и глубже уходя в эти придуманные миры неисправимых мечтателей.Я теряла сына; и ничего не могла с этим поделать.Я не смогла его уберечь.Не смогла.https://sun9-31.userapi.com/c851528/v851528394/18c013/4_7cwAGd-Cw.jpg…отчаяние точило меня по ночам, заставляя плакать снова и снова; сердце мое сжималось от боли за сына. Я понимала, что уже ничего не могу сделать, что – поздно.А, возможно, всегда было – поздно. Я просто тешила себя пустыми надеждами. Я просто со свойственной материнскому сердцу прозорливостью сразу же, после первой их встречи, почуяла: она погубит его. Это был рок, неотвратимый и безжалостный.Напрасно было трепыхаться и бороться с судьбой. Я не смогла его защитить.Он целые вечера проводил на этом своем маяке с этим своим Лонгреном, ожидая корабля из Дубельта – даже в те дни, когда никакого корабля быть не могло. Я боялась, что он забросит дела, но, напротив, он занимался таверной даже с большим энтузиазмом, чем раньше.Что уж говорить о его затее с цветами!В Каперне ни у кого не было цветов; мы начали первые. Уже осенью нам удалось получить некоторую прибавку к доходу; а уж по весне!..Мечты о цветочном предприятии слегка утешали меня, и я бы никогда не призналась, что меня приводит в восторг не столько выгода от их продажи, сколько сам процесс ухода за ними. Я успела позабыть, как же я когда-то любила цветы…Что ж. Если сияющие глаза Ассоль на лице моего сына – плата за такие перемены… возможно, не все еще потеряно?***Его голос.Он изменился до неузнаваемости.За годы своего служения я давно понял, что лгать могут и уста, и жесты, и даже глаза. Опытные обманщик хорошо владеет и свои взглядом, и мимикой.Но голос. Голос – вот что почти ни один человек не способен проконтролировать вполне!Я давно открыл для себя, что узнать всего человека можно, просто послушав несколько минут, как он говорит. Вся внутренняя суть личности открывается в голосе.Не школа, не цветы и не книги потрясли меня в Хине – а перемены в его голосе.Он звучал теперь совсем иначе, и он не мог лгать.С ним произошла глубокая внутренняя перемена.Мне оставалось лишь молиться, каяться пред Господом в своей слепоте и благодарить Его, что он Своею рукою поправил то, что я проглядел.Каяться, мне оставалось только каяться.За долгие годы своего пастырского служения я вконец отчаялся разглядеть в своей пастве образ Божий. Лишь отдельные светлые пятна – из которых самым светлым была Ассоль – не давали мне сойти с ума в этом окружении скотообразных бессмысленных существ.Долгие годы я видел в Хине Меннерсе только то, что пугало меня в Каперне в целом: отсутствие Божьей искры, тупое следование материальным интересам, тупое подчинение животным страстям. Формальная исповедь, небрежная молитва, пожертвования – с видом гордой подачки, откупа от ада. Я не видел в Хине Меннерсе человека.Я, священник, тот, кого Господь призвал пасти овец Его. Тот, кто должен был, обязан был, - не увидел.Хвала Создателю, что Он не лишил Хина Своего участия! Он сумел пробиться в его сердце и позволить ему раскрыться – вопреки моими ошибкам, вопреки моей слепоте. Милосердие Господне неизмеримо.Он преподал мне страшный урок: Он показал мне, как я слеп, как я возгордился, возомнив себя единственным духовным, высоко стоящим над всеми.Я горько оплакивал свой грех; и пытался искупить его тем, что теперь прилагал действительные усилия к тому, чтобы разглядеть в них – людей.Если Хин Меннерс оказался человеком, если его сердце оказалось не закрыто от прикосновения любви – значит, и до других сердец можно докричаться?Я пытался. Я смотрел на каждого теперь – как на способного к духовному возрождению… и находил там, где не чаял. Сперва эта случилось со старухой Гленной – старухой, которая черное ненавистью ненавидела свою сноху. Сын Гленны рано умер, оставив жену и детей на попечение своих отца и матери, и Гленна всю горечь своей потери обрушила на сноху – не уберегла, уморила мужа, сидит теперь на шее старика. Я знал, что их дом напоминает ад, что в их семье все наполнено ненавистью и злобой, и не чаял для них спасения. Но в этот раз, принимая формальную исповедь Гленны с ее вечным ?ругалась со снохой?, я вместо привычно формального перехода к формуле отпущения грехов спросил:- Почему?Старуха аж замерла перед аналоем [1] – я никогда не задавал ей вопросов, считал, что это бесполезно.Когда момент ошеломления прошел, Гленна заговорила; она говорила долго, страстно и суматошно – полагаю, ей давно требовалось выговорить все это. Начиная с обиды на сноху, она перешла наконец к главной своей боли – к боли от потери сына. К своему стыду, должен признать, что полагал, будто бы боль эта давно остыла; я был поражен тому, какой свежей и болезненной была ее рана.Я старался ободрить ее, как мог; а после – долго молился о ней. Чего уж я точно не ждал, так это последствий от нашего разговора – а они были.Нет, в семье Гленны мир не настал в одночасье, как по мановению руки. Но женщины стали не только ругаться, но и говорить друг с другом – говорить о боли, которая была у них одна на двоих. И им стало немного легче, когда они делили эту боль друг с другом.В недоумении я понял, что им не хватало лишь толчка – того самого вопроса: ?Почему??Я не считал себя вправе лезть в чужие судьбы, и уж тем паче не считал, что могу волшебным образом излечивать людей от их душевных недугов; но я стал гораздо больше внимания уделять каждому прихожанину, я стал стараться задавать вопросы – и ободрять тех, кто в этом нуждался. И никогда, никогда за все эти годы я не думал, что в моей пастве так много именно таких – горячо и болезненно нуждающихся в ободрении, поддержке, в простой дружеской руке на своем плече.Я стал находить в их душах ту самую искру – благодаря голосу Хина, который взволнованно и тихо читал детям прекрасные стихи поэтов прошлого.Хин, который казался совершенно бездарным педагогом. Которому упорно не давались уроки математики – хотя он и делал самые сложные вычисления в уме в момент! Хин, который раздражался каждой ошибке, не был способен толково объяснять, злился и ярился на непонимание…Хин преображался, когда вместо арифметических примеров в его руках оказывалась книга стихов.Никогда, во всю свою жизнь, я не мог подумать, что он окажется настолько тронут стихами. Что он сумеет не только вскрыть внутреннюю глубину и красоту поэзии – но и показать эту глубину и красоту другим.Детям.Хин сам читал им стихи; сам рассказывал, что увидел в них; спрашивал, что увидели они.Вместо суровой математики, где можно было либо решить правильно, либо ошибиться, Хин предпочел литературу – урок, в котором не бывает неправильных ответов. И здесь он преобразился разительно, неизмеримо. Куда делись его нетерпение и злость? Он был готов трепетно и внимательно выслушивать даже самые бредовые измышления детей о стихах; для него не существовало бредовых или неправильных мнений. Его уроки превращались в яркие и живые дискуссии, которые спервоначалу грозили перейти в баталии – дети постоянно пытались спорить друг с другом, доказывая неправоту оппонента. Хин пресекал это сурово; он утвердил на своих уроках незыблемое правило: каждый имеет право прочесть книгу так, как прочел, и увидеть в ней то, что увидел.Удивительно, как скоро дети не только приняли это правило по отношению к своим чтениям, но стали распространять и на жизнь вообще!Прямо перед моими глазами происходило чудо; и отблеск Божественной благодати неизменно слышался мне в голосе Хина, когда он зачитывал стихи детям, зачитывал неторопливо, глубоко и тихо.1. Допущение. Нам не сказано точно, к какому вероисповеданию принадлежат герои, - полагаю, что к англиканству. Однако в мюзикле некоторые черты были похожи на наше родное православие, поэтому я вслед за мюзиклом позволила себе некоторые отступления. Кажется, у англикан таинство исповеди происходит, как у католиков, в специальных кабинках; исповедь перед аналоем – черта православных церквей. Если капризный читатель уж очень недоволен отступлением, прошу считать, что Каперна слишком бедный городок, на строительстве храма сэкономили, на кабинку денег не хватило, вот и исповедует бедный падре стоя, перед аналоем.***Ее слова.Они были… удивительно правильными.Сперва я хотел спорить; сперва я почувствовал обиду; а потом понял и принял.- Мы чужие, Артур, - сказала она мне серьезно и спокойно, - и едва ли это можно изменить.Я понимал ее правоту; за этот год эйфория от встречи с моей жемчужиной схлынула вконец. Я уже не видел в Ассоль тот небесный идеал, за которым стоило лететь на край света. Мне были неприятные новые черты, которые я находил в ней при более близком знакомстве; и я не хотел мириться с этими чертами и принимать их.Мечта о ней была куда как лучше нее самой. Я сам не заметил, как стал продлевать дни своих плаваний – чтобы больше времени проводить не с живой Ассоль, а с фантазией о ней.И сейчас она безжалостно резюмировала то, что я давным-давно понял, но не хотел признавать внутри себя: мы чужие.- И что же теперь? – только и смог спросить я.Она посмотрела на меня грустно и серьезно:- Я возвращаюсь домой.- А я? – переспросил я, не зная, куда идти теперь и чего искать.В ее глазах не было привычной ласки, и почему-то от этого было легче на сердце:- А ты – живи. Ищи себя. И все у тебя сложится.Она была права во всем.Мы распрощались друзьями, хотя внутри своего сердца я знал, что ни я, ни она уже не будем искать встречи.Наша история закончена.…и для меня – начинается новая, впервые – настоящая - жизнь?