Глава третья. Вишневый мильтем (1/1)

Глава третья. Вишневый мильтем***Нежные цветочки-колокольчики трепетали под рукой легкого бриза, казалось, - еще секундочка! – и они зазвенят самым волшебным, самым чудесным звоном на свете!Я провела рукой по их нежным, тончайшим лепесткам. Они были так прекрасны, так совершенны!Сад возле моего нового дома казался мне кусочком рая на земле. Ничего подобного не было в Каперне. У нас выращивали огороды, отнюдь не цветущие сады.Мое счастье было настолько полным и светлым, что наполняло собой все вокруг. Чарующее пение птиц эхом отзывалось в моей душе, полной любви до самых краев.Я ждала Артура; скоро настанет час, когда он приходит.Его появление я почувствовала раньше, чем увидела; вскочила, бросилась к нему! Он привычно подхватил меня на руки и увлек в долгий, восхитительный поцелуй. Я смеялась от радости; он нежно гладил мою кожу.…волшебный, чарующий день незаметно подошел к концу. Перед уходом он долго и восторженно целовал мои руки; потом сказал:- Родная, в следующий раз буду через неделю. Пора заняться и торговыми делами!Сердце замерло от испуга и недоумения; но я улыбалась как могла ласково – конечно, у него есть дела, он же капитан! Как я могла забыть?Почему-то в моих мечтах мне казалось, что мы всегда, всегда будем вместе, не разлучимся ни на миг; я как-то и позабыла, что моряки уходят в плаванья, а жены ждут их на берегу.Но что же! Я ждала его столько лет! Мне ли жаловаться теперь?Я отогнала от себя нечаянную грусть, ласково проводила его до калитки, долго смотрела вслед, рукой лаская нагретый солнечными лучами плющ.Неделя – это совсем немного!…казалось мне сперва, но не на третий день.Особых дел по дому у меня не было; сад много времени не занимал; цветами и морем я налюбовалась всласть, гуляя по окрестностям.Поймала себя на том, что по привычке пытаюсь найти взглядом свой маяк – и испугалась.Только в этот момент до меня дошло, что я в чужом, незнакомом месте, где никого не знаю. Каперна казалась мне враждебной; но это были свои, привычные с детства враги, которые не заходили за известную черту. К тому же, были у меня и друзья – отец, падре. Меннерса тоже можно было отнести хотя бы к защитникам; он имел влияние.

Здесь же я не знала никого, и идти к людям было боязно.И я совсем не знала, чем занять себя. Раньше у меня было больше дел по дому, нужно было помогать отцу, нужно было забежать в церковь, поболтать с детьми, отправиться на маяк.На маяке я проводила долгие часы, ожидая Артура; теперь я дождалась – но чем занять себя?Я измаялась; написала письмо отцу, со страхом отправилась искать почту – это приключение прошло вполне успешно. А там неделя закончилась, и вернулся Артур!Я была невыносимо, немыслимо счастлива; и лишь когда он снова отправился в плаванье, решилась попросить у него книг, чтобы развеять мою скуку. Книг он мне тут же притащил целый сундук – даже поверить не могу! Никогда не видела столько книг сразу!В этот раз было легче; я каждое утро бегала в порт, ждать корабль из Каперны – когда же приедет отец?Наконец, мое не такое уж долгое ожидание было вознаграждено – корабль прибыл! Я от нетерпения подскакивала на носках, тянула шею – искала глазами папу – и все не находила. В мое сердце начала закрадываться тревога – где же он? Не заболел ли? Или…Я ужасно, немыслимо испугалась, что без меня стало некому вытаскивать его из запоя; неужели, неужели…Дрожь ужаса прошла по всему моему телу; я вцепилась в волосы. Что с ним мог произойти без меня? Я с ума сойду, я с ума сойду! Злая, злая, бросила его, даже не подумала!Успев основательно накрутить себя, я все же вспомнила про почту; к моей радости, там нашлось письмо от отца – слава Богу, он жив, он во вменяемом состоянии!Мои пальцы дрожали, когда я открывала конверт; что произошло? Почему он не приехал? Он... обижен на меня? Не простил? Не понял?Славная моя девочка, - читала я строки, написанные его заботливой рукой, и плакала, - я не злюсь на тебя. Ты много лет ждала этого капитана, - что ж, это твой выбор, хотя мне он и кажется поспешным. Я не берусь судить твое решение; это твоя жизнь, и тебе решать, что с нею делать. Ты выросла, Ассоль. Я уже не могу уберечь тебя от любых опасностей. Я не имею права ограничивать твою свободу, даже из заботы о тебе. Не будем больше говорить об этом.Ты просишь меня приехать, и, право, еще недавно я согласился бы. Ты знаешь, в Каперне меня не любят. Ничто не держало меня здесь, кроме памяти о твоей бедной матери. Однако со времени твоего отъезда у нас произошли некоторые события, которые делают мой отъезд невозможным…Не веря своим глазам, я читала ровные, спокойные строки, в которых отец говорил о школе. Школе! Которую организовал Меннерс, и в которую он пригласил падре и отца!Я была глубоко ошеломлена. Это никак не укладывалось в моей голове. Меннерс! Организовавший школу! И пригласивший туда учителем моего отца!Да что там творится-то!В волнении я бродила по берегу туда и обратно, вороша ногами светлый песок и тщетно пытаясь понять, что творилось в голове отца, в голове Меннерса и в голове падре. Я ничего не понимала. Не знаю, до чего бы я додумалась, как бы себя накрутила, но вечером как раз вернулся Артур, и все мысли вылетели у меня из головы. Какая разница? Да пусть творят там что хотят, я эту страницу уже перевернула, это старая, прошлая жизнь, от которой я ушла – в счастье!В счастье, где мы – вместе!***Теперь появился смысл стоять на маяке – ждать корабль из Дубельта. Там может быть письмо от нее.Он приходил сюда чуть ли ни чаще, чем я.Я не мог определиться со своими чувствами к нему. Он был Меннерсом, ненавистным Меннерсом; но он любил ее? Сперва я не верил; и его поступки убедили меня, что речи о любви там нет. Но теперь я сомневался. Его горе было таким осязаемым и таким… знакомым.Почему мне кажется, что мое горе теперь не только мое, но и его?…я не хотел сближаться с ним. Я хотел ненавидеть его, как ненавидел прежде. Тогда все было просто и понятно.Но я уже не мог видеть в нем его отца – он был слишком другим.Я никогда не брал на себя труд разбираться в характере Меннерса; он сын Меннерса, и этим все сказано! Все было понятно. Четко определенное место, четко выверенная ненависть. Что изменилось?Я не поверил ему, когда он сказал, что любит ее. Разве такие, как Меннерс, способны на любовь? Они давно разучились любить. Они давно заменили любовь суррогатами – похотью, желанием обладать. Нет, он не мог любить мою Ассоль! Он просто хотел владеть ею. Все говорило об этом, все.Почему же в тот ужасный день, когда ее капитан наконец приплыл, я смотрел не на сияющую улыбку дочери, а на его опрокинутое, беспомощно-мучительное лицо? Лицо, в котором, как в зеркале, я узнавал себя.Все было бы понятно, если бы он не отпустил Ассоль и продолжил эту чудовищную церемонию. Все было бы понятно, если бы он бросился за нею вслед в попытках отобрать ее у этого Грея. Все было бы понятно, если бы он озлобился, замкнулся в своей ненависти и превратился бы в подобие отца.

https://sun9-9.userapi.com/c855124/v855124861/b49da/mfLHymVrAjk.jpgНо это беспомощное в своем мучительном напускном равнодушии выражение лица, то самое, с почти настоящей улыбкой при опрокинутых глазах, то самое, которое я каждое утро видел в зеркале, - зачем он такой? Зачем он такой, как будто и впрямь ее любит? Разве он способен любить? Он – Меннерс!Он смотрел в море тем же взглядом, что и я, и ждал того же, чего ждал я.С присущей только прибрежным жителям зоркостью он отличал приметы корабля одновременно со мной; завидев парус, мы оба разочарованно вздыхали в один и тот же момент, узнавая корабль из Калькутты, Марселя, Кале, - но не из Дубельта!Привыкнув к этому единству реакций, я был даже обескуражен, когда долгожданный дубельтский корабль отозвался во мне надеждой и радостью, а в нем - сдержанным горем и еще большей замкнутостью.Я скосил глаза, наблюдая за его каменным, равнодушным лицом.И понял.Если она и напишет, то напишет – мне. Не ему.На ее письма у него нет никаких прав.И сейчас, когда мое сердце озаряет надежда, его сердце – во мраке отчаяния; даже новости о ней ему не принадлежат, а просить меня он не посмеет.Я посмотрел на него уже открыто, приглашая к разговору; но он закаменел еще больше, превратившись в форменную статую. Вздохнув, я отправился в порт.…когда спустя час я вернулся, он был все еще там, все в таком же каменном состоянии. Не говоря ни слова, я протянул ему ее письмо; от той неконтролируемой беспомощности, с которой на его лице отобразилась все гамма его чувств, я почувствовал себя неловко, невыносимо. Я отвернулся, чтобы не видеть этого. Слишком откровенно.Почти все ее письмо было о цветах; она живописала свой сад так, что он стоял у меня перед глазами как настоящий. К письму она приложила и цветок – чудо, что он прибыл без повреждений, такой хрупкий, такой тонкий.С минуту я колебался. Потом решился:- Мне – письмо, тебе – цветок, - я забрал у него бумагу и отдал тоненький, жалкий стебелек с сухими нежными лепестками.На его грубой ладони он смотрелся не менее несуразно, чем у меня в руках.Он выглядел потрясенным:- Как же… - с трудом пробормотал он. – Не сломать…Подумав, я отдал ему конверт от письма.И скорее ушел, не в силах выносить его взгляда.Это было слишком мучительно.…с утра меня разбудил шум под окнами. С недовольством выглянув, я обнаружил Меннерса и падре с лопатами.- Что вы творите тут?! – возмутился я, глядя, как они перекапывают землю у стен моего дома.- Розы сажаем, - невозмутимо ответил святой отец, вытирая пот с лица.- Дикие, - деловито уточнил Меннерс. – Ей дикие по душе.Замерев сердцем, я смотрел на лежащие в его ладонях черенки.Они сажали вокруг нашего дома розы, чтобы ей было радостно сюда вернуться.Они верили, что она вернется.Покряхтывая, я нашел свою лопату и присоединился к ним.***- И что это ты копал?Мать стоял, уперев руки в бока, и смотрела на меня очень, очень подозрительным взглядом. Как будто подумала, что я кого-то убил.- Розы у Лонгрена сажал! – с вызовом ответил я, не отводя взгляда.Глубочайшее недоумение отразилось на ее лице. Я ждал гневных криков, истерики, напоминаний о нашей вражде. Но она только глупо и растеряно переспросила:- Розы?- Дикие, - уточнил я, открывая чулан для инструментов.- Подожди, - вдруг сказала она, - не убирай.Теперь уж пришел мой черед недоумевать.Я обернулся на нее; она казалась смущенной – редко увидишь ее в таком настроении. Что случилось?- А у нас… посадишь? – робко спросила она. – Или… все там посадил, больше нет?- Сейчас схожу куплю, - потеряно пообещал я, не понимая ее поведения.Уже вдогонку она закричала:- Только не дикие, я садовые люблю! И, если найдешь, возьмешь астры? И мальвы еще!Механически переставляя ноги, я отправился в порт. Цветы никогда не были ходким товаром в Каперне, но и Каперна редко была последним пунктом назначения торговых кораблей. Обычно они отходили дальше, в порты, где цветы были более востребованы, поэтому достать семена, черенки и даже иногда – саженцы – было не проблемой.Но само поведение матери меня обескуражило. Никогда, за всю свою жизнь, я не слышал от нее ни одного слова о цветах. Ни доброго, ни худого, вообще. Казалось, в ее мире цветы отсутствуют. Ан вон, даже сорта знает. Я вот, кроме роз да одуванчиков, ничего не знал. В своем письме Ассоль перечисляла бесчисленное множество разных видов цветов, и все они были мне незнакомы, я даже не мог себе представить, каковы они, только по ее описанию имел отдаленное понятие, что запрошенные матерью астры – пышные, а мальвы – высокие.Моряки из Амстердама, увидев меня второй раз за день, посмеялись. Без злобы, с добрым смешком они спросили, не надумал ли я открыть в Каперне цветочную лавку. Я машинально ответил, что у нас она не будет иметь успеха.Потом вспомнил странные, незнакомые, враз засиявшие глаза матери – я ее не видел никогда такой, как в тот момент, когда она кричала мне вслед про эти свои астры.- А давайте всего, что есть! – разошелся я. – И человека, который объяснит, как сажать и ухаживать!

Матросы переглянулись. Через полчаса притаранили с корабля пару ящиков, из которых проглядывала зелень всех сортов. За это время я успел послать мальчишку из тех, кто трется у пристани в надежде заработать мелкую монету за несложное поручение, к падре. Тот пришел в большим блокнотом и карандашом – записывать.В отличии от меня, падре хоть что-то понимал в цветах.…весь день вокруг меня вились шепотки завсегдатаев моей таверны.- А что это Меннерс делает?- А что это падре пишет?- А это у них цветы, что ли?- А вы видели, что они уже дом Лонгрена окопали?- А вы видели, у них на заднем дворе – это что за палки?На нас косились с осуждением и непониманием. Добро бы ягодные кусты сажали – а тут, непонятные какие-то цветочки!Но мне было все равно. Мать как на крыльях летала, щебеча над каждым саженцем и завороженно рассматривая пакетики с семенами. В первые же минуты она достала откуда-то и свою записную книжку, и составила падре компанию, бодро записывая все рекомендации. Вдвоем они завалили матроса-голландца вопросами. Я подумал, что стоит прибавить пару монет к его вознаграждению за консультацию – уж очень они на него насели.К вечеру я ужасно вымотался от всех эти маханий лопатой. Мы не только засадили весь задний двор, но и обустроили место перед трактиром, а кое-что унесли к церкви и устроили посадки там.Я мысленно подсчитывал затраты и размышлял, за сколько можно будет попробовать продавать цветы, когда дело пойдет на лад. По всему выходило, что уже к осени кое-то расцветет – матрос клятвенно обещал.Затея казалась мне отчасти рискованной; но я вспоминал воодушевление матери и раз за разом думал, что, возможно, и другие женщины Каперны заинтересуются, когда увидят цветение. В конце концов, девчонки-то вечно из лесов какие-то букеты приносят. Не может быть, чтобы с возрастом это проходило!