Перед последней битвой (1/1)

Сегодня всё кажется не таким. Даже солнце оседает за кроны иначе, будто спеша к рассвету; будто ликуя заранее. Мицунари прижимает ладонь к груди, в надежде укрыть сердце от страха, но здравые мысли всё равно, сами собой, неумолимо лезут в голову.Что, если сегодняшний вечер и вправду — последний?Что, если не выйдет больше ни разу — так — втроём: говорить друг с другом в тихом спокойствии, изредка перешучиваясь, будто совершенно не к месту, но в то же время не видя иного способа пережить?..Пережить — да, именно это Мицунари и нужно. Уже лишь об этом он просит небо — не за себя, но за них двоих. За своего преданного волка, за своего родного змея. За своих друзей — и много больше, чем друзей; за своих союзников — не только на поле битвы, но и в течение всей жизни.За близкие души. Всегда — невзирая на ошибки, общие и врозь.Ведь столько — и без того — пережито; так что теперь?..Осталась одна лишь битва — последняя, решающая, но в то же время — очередная; за правое и врезанное в душу; за отмеченное кровью и проплаченное неоценимыми жертвами.К тому же вот он — их первый, пробный камень, брошен был прямо в цель.Второй ведь тоже — попадёт?На закате ведь сущность сильнее, чем на рассвете?..За Юкимуру и Канецугу Мицунари отчего-то более чем спокоен. Уверен, что им не навредят: ни первому — Хидетада, ни второму — Масамуне… Да и что остаётся — кроме как верить в товарищей, которые неизменно подставляли своё плечо в минуту нужды? Да и что остаётся — когда не видишь их, а самого впереди ждёт не менее сложное сражение, чем те, что выпадут на их долю?..А вот их двоих — видишь. Говоришь с ними, слышишь их голоса. Замечаешь каждую искорку во взгляде Сакона; ловишь каждое движение одежд Йошицугу.Киёоки… Кеймацу… Смогут ли они обратиться друг к другу по имени — послезавтра?А через неделю?А через десятки лет?..Темнота окружает палатку бездонным куполом, дождь — шелестящим, и Йошицугу замечает, что пора отходить ко сну.— Завтра будет туман, — произносит он, укрывая шарфом нижнюю часть лица.В голос его, пусть лишь на пару слогов, проскальзывает тревога. Мицунари замечает её — но уже через миг невольно о ней забывает. Нельзя. Нельзя давать слабину — иначе проснётся та неуверенность, которой просыпаться никак нельзя.Они. Обязательно. Победят.И, чтобы поддержать разговор, Мицунари неопределённо повторяет:— Туман, значит?..Лис не хочет прощаться.— К счастью, мне он не страшен, — произносит Йошицугу, подняв на друга пустой взгляд — и тем не менее подняв его правильно. После чего едва слышно усмехается: — Я и при ясной погоде ничего не увидел бы.Сакон хмурится — вот только его вины здесь нет: рано или поздно яд всё равно одержал бы над змеем верх; целительские чары могли только отсрочить неизбежное, но никак не избавить от недуга. Может, именно поэтому Йошицугу и учился, всю жизнь, слышать чужие перемещения телом? Готовился заранее?И к сколькому ещё он — сейчас — готов заранее?Лис не хочет прощаться так скоро, а потому радуется, что друг, будто нарочно, медлит. От волнения тянет двигаться, хотя бы пошагать из стороны в сторону, но останавливает страх — не наглядеться напоследок… Наконец, змей поднимается. Сакон дёргается за ним — проводить, однако Йошицугу касается ладонью его плеча, призывая сесть обратно.— Я не маленький, — напоминает змей.— А как же дождь? — возражает волк.Как ни странно, Йошицугу не находится с немедленным ответом. Мицунари не спешит вмешиваться. Наконец, змей всё обдумывает:— Что, если я уступлю вам половину пути? — предлагает он. — На ещё одну словесную баталию с лихвой хватит. А после — обратно.Мицунари даже приходится кашлянуть в кулак, скрывая смех. Общение настоящих стратегов всегда происходит на ином уровне…Очнувшись — Йошицугу уже у выхода, — лис внезапно срывается с места.— Постой! — бросившись к другу, он заключает его в объятия. Йошицугу, кажется, приходит в смятение, но Мицунари — более чем уверен; он даже смыкает веки, выслушивая неуловимость тепла и аромата, исходящего от тела змея. Простоять бы так вечность… однако не отпустить всё равно не выйдет. — Ты мне нужен, — успевает прошептать лис.А затем, не выдержав, поворачивается к другу спиной.Минуты до возвращения Сакона тянутся смолой — и летят быстрее ветра. Мысли мечутся от одного к другому, сливаясь в беспорядочный поток. Не хочется думать ни о чём; всё уже передумано столько раз, что безнадёжно затёрто до дыр — но в то же время не думать не получается.?В такие минуты мне явно недостаёт беззаботности Масанори?, — совершенно неуместно вспоминает лис.Когда позади раздаются шаги, он оборачивается, резко — не то испугавшись в задумчивости… не то потому, что слишком уж ожидал.— Не возвратись я к вам, господин Отани возненавидел бы меня, — оправдывается Сакон; он промок до нитки, но всё равно зачем-то пытается стряхнуть влагу с белого хаори. — Но знали бы вы, как я ненавижу все эти прощания…Он пытается рассмеяться — и впервые за долгое время фальшивит. На плечи Мицунари будто спускается тяжёлое бремя — каменной плитой. Виски пронзает осознанием — того, что маячило, словно бы до невозможного далеко… но на самом деле всего лишь перекрывалось искренним нежеланием думать об этом.Увидит ли — после?..Услышит ли вновь его смех?И шёпот?..Голова начинает кружиться…— Господин, — Сакон, оказавшись рядом, мягко прижимает к себе; касается тёплой ладонью макушки. — Всё будет хорошо. Вы обязательно победите. Мы обязательно победим. — Он осторожно отстраняет лиса от себя, дабы уверенно посмотреть ему в глаза. — С вами — наша сила. А разве что-то способно побороть бессмертные узы?Мицунари качает головой; едва заметно дёрнув уголками губ, берётся за тёмный рукав волка, чтобы высушить его одежду. Сакон едва заметно пожимает плечами.— Всё равно ведь потом под дождь…Однако Мицунари не отпускает его.— Я хочу попросить тебя кое о чём, — произносит он предательски сиплым голосом; сейчас лис до странного ясно видит себя не более чем глупым ребёнком, потерявшимся в хитросплетении своих же неверных решений…Нет. Уверенность, срочно. Их замысел не может не сработать. В нём просто-напросто нет изъянов.Не может ведь… хоть что-то пойти не так?..Сакон мягко отвечает:— Любое ваше желание, господин. — Но затем усмехается: — В пределах разумного, естественно.Мицунари тоже усмехается, однако печально: его желание отнюдь не в пределах разумного. Он тянется к щеке волка, самыми кончиками пальцев — и воздух будто выдавливает из лёгких горьким: а вдруг… а вдруг никогда не удастся больше… коснуться — хотя бы так… вглядеться — настолько близко… поддаться, уже нисколько не дружеским, но неизменно надёжным объятиям… почувствовать его дыхание на своих губах…— Я не имею права потерять тебя, — шепчет Мицунари, прикрыв глаза; плевать на ?пределы разумного?, плевать… ведь другой возможности сказать об этом, другой возможности заявить о том, как же дорог… может просто не оказаться. — Прошу, поклянись, что обязательно возвратишься ко мне.Он всё ещё держит веки сомкнутыми — будто боится, открыв глаза, увидеть страшную правду.Сакон пользуется этим, чтобы, коснувшись его волос, склониться к нему с поцелуем. Как никогда особенным, слишком похожим на прощальный.До боли горьким.И до бесконечности кратким.— Значит, мой точно последний? — мрачно фыркает Мицунари, когда они вновь смотрят друг на друга. Сакон смущённо кашляет в кулак — и только теперь лис замечает, что невольно обнял его за шею.— Вам нужно отдохнуть, — напоминает волк, показательно разводя руки.Мицунари не спешит следовать его примеру.— Поклянись, — уже приказывает он, нахмурившись. Сакон не прячет глаз, хотя, как кажется, очень этого хочет.— А надо ли? — наконец, пытается он бросить как можно небрежнее.— Я ведь уже сказал… — Мицунари, не выдержав, опускает глаза сам. И, будто впервые, наконец-то шепчет: — Я… люблю тебя. Слишком сильно люблю.— Тоётоми вы всё равно любите больше, — нисколько не напряжённо — с искренним пониманием и теплотой. — Но иначе вы не были бы собой, господин. Я искренне восхищаюсь вашей преданностью. И готов пожертвовать чем угодно, лишь бы вы отстояли правду.Мицунари изумлённо вздрагивает. Внезапно ему становится слишком легко. Груз, что до этого давил на плечи, будто обращается лёгкими, перистыми крыльями, способными унести в высоту высот. Плечи расправляются сами собой; опустив руки, лис поднимает на волка совершенно спокойный взгляд. И, не веря собственному облегчению, с едва заметной улыбкой произносит:— Спасибо тебе, Сакон.Волк, улыбнувшись в ответ, дружески хлопает его по плечу. Желает спокойной ночи.Однако в последнее мгновение Мицунари всё-таки окликает его в третий раз — истинным именем:— Киёоки. — Когда Сакон, ненадолго застыв, оборачивается к нему, он просит: — Пожалуйста, пообещай, что будешь беречь себя. Я не хочу… никаких жертв.Волк вздыхает: сколько раз он, как положено любому стратегу, учил господина тому, что ?без жертв не бывает?. Тем не менее сегодня Сакон, как и в большинстве случаев, наилучшим образом уравновешивает настроение повелителя — а потому покорно склоняет голову.— Клянусь, что мы непременно встретимся с вами вновь, господин, — решительно произносит он.И, одарив лиса прощальной, искренней, добродушной улыбкой, окончательно исчезает во тьме. До обидного быстро — так что даже не выходит проводить его, по привычке, взглядом.Тем не менее Мицунари не поддаётся своему безрассудному порыву. Он не выходит под дождь. Лишь невольно сжимает руки в кулаки. Сердце его сверх меры наполняется невесть откуда взявшейся решимостью; обещанный Йошицугу туман теперь не кажется ему препятствием — лишь проводником в новый, справедливый мир.Он сделает всё, чтобы они победили. Они сделают всё, чтобы он победил. Лес никогда и ни за что не достанется псу Токугава. А самые близкие и дорогие Мицунари сущности обязательно… обязательно останутся живы.Они, объединённые бессмертными, нерушимыми узами, непременно переживут этот нелёгкий бой.