Осколки льда (1/1)

Этот разговор обязан был случиться однажды. Они оба ждали его и в то же время — оба его боялись. Тем не менее Сакон считает нечестным, что господин заговорил об этом именно сейчас. Именно сейчас — когда кимоно уже приспущено, кисть почти коснулась кожи… а целитель совершенно беззащитен перед своим повелителем.— Знаешь, когда я попросил тебя… — Мицунари колеблется пару мгновений. Однако в итоге решает называть всё своими именами и уверенно продолжает: — …Исцелить Йошицугу, я даже не подозревал, чем всё закончится. Надеюсь, ты простишь меня.Сакон обводит взглядом приоткрытые плечи господина. Тот намеренно собрал волосы в хвост, дабы они не мешали, и в голове возникает совершенно неуместное желание — прижаться губами к его обнажённой горячей коже. ?Простишь?… Будучи не в силах разозлиться на господина, Сакон точно так же не в силах простить лишь одну сущность. Самого себя.Тихо вздохнув в ответ на слова повелителя, волк набрасывает кистью первый штрих — набрасывает так, чтобы символы оказались ровно между лопаток. Мицунари, не выдержав, хмыкает: чернила холодные и щекочут кожу. Сакон поводит плечами, отгоняя перекинувшееся на него ощущение, и осмеливается нарушить тишину:— Я тоже не мог знать, что всё выйдет именно так, — каждое слово даётся с трудом, однако целитель собирает в себе всю отвагу, дабы звучать ровно. — Вам не за что извиняться.— Неправда, — тут же возражает Мицунари. — Ты можешь не знать, но… мне определённо есть за что просить у тебя прощения.***Неловкого происшествия на землях Уэсуги оказывается достаточно, чтобы Мицунари окончательно признался себе: его тянет к Сакону не только потому, что тот способен стать ему надёжной поддержкой. И даже не столько. Его тянет к этому волку слишком непреодолимо, слишком необъяснимо и слишком… опасно. Опасно настолько, что приходится всеми силами отпираться, всеми силами держать на расстоянии, подходящем не более чем подчинённому. И поначалу даже удаётся убедить себя: это всего лишь отклик на внезапно обрушившуюся со стороны стратега заботу, которой Мицунари так сильно не хватало ещё с раннего детства.Однако господин тоже о нём печётся сверх меры — неужто его помощь настолько воспринимается как должное? Когда роковая просьба повелителя заставляет сердце отозваться болью, коей лис, кажется, ни разу не испытывал за всю свою жизнь, многое начинает проясняться до пугающего быстро.— Ей нужен спектакль, — серьёзным голосом произносит Хидейоши, когда они с Мицунари оказываются в глубине сада. — Как думаешь, твой волк подошёл бы на роль твоего возлюбленного?Мицунари едва не вспыхивает — прямо на глазах у господина; лишь огромнейшим усилием воли удаётся ему остаться равнодушным даже в такой момент. Сердце его колотится стремительно; обратив взгляд на Сакона, который как раз беседует с Йошицугу, лис как можно отчуждённее произносит:— Боюсь, Сакон в ближайшее время будет занят своим новым подопечным.— Подопечным? — Хидейоши прослеживает его взгляд — и вдруг усмехается. — Ясно, ясно… Знаешь, а эти двое неплохо смотрятся рядом!На этот раз захлестнувших эмоций сдержать не удаётся; к счастью, они представляют собой не слишком подозрительную смесь недоверия и удивления. Господину хватает одного взгляда на лицо Мицунари, чтобы тихо рассмеяться.И вот после этого румянец, что, кажется, всё-таки появляется на скулах, вполне допустим.— Ладно, я ещё подумаю над этим, — произносит господин. — Только попозже. Мало ли — вдруг Йошицугу его прямо сейчас отошьёт! Тогда и изобретать ничего не придётся…— О чём вы? — с искренним непониманием молвит Мицунари, однако господин небрежно машет рукой.— Потом скажу. А сейчас пойдём, нам нужно ещё кое-что обсудить. Наедине, — не дождавшись ответа, он шагает в сторону помещений.Прежде чем последовать за господином, Мицунари бросает взгляд на Сакона. Хотелось бы мимолётно и неощутимо — но тот, как назло, именно в это мгновение решает посмотреть на него сам.?Проклятье?, — ругнувшись одними губами, лис спешит покинуть сад.Он всем сердцем надеется, что Сакон не успел заметить ничего особенного в его глазах.***Услышав признание господина, Сакон на время замирает от изумления — и, не в силах подобрать слов, решает сосредоточиться на следующем элементе. Всё-таки, если ритуал сорвать, потом придётся писать всё заново. Мицунари явно желает сказать что-то ещё, однако новый штрих отвлекает его уже ощутимой болью; испуганно вздохнув, лис прижимает ладонь к губам. Дальше будет лишь хуже — они уже не раз это обговаривали, а потому волк не ищет слов утешения. Кроме того, сейчас все его мысли об ином.Сакона частенько подмывало спросить, когда именно господин понял, что… любит его. Сам он, кажется, пропал прямо в тот день, когда они впервые коснулись друг друга — возле установленной неизвестно кем ловушки из магии тенгу. Волк был уверен, что его любовь так и останется безответной — и даже подумать не мог, что лис и сам начал испытывать к нему что-то необъяснимо-особенное едва ли не так же рано. Именно поэтому сейчас заявление об этом отказывается доходить до него полностью, лишь прокатываясь эхом по резко опустевшему сознанию.— Ты ведь понимаешь, что я даже мыслей себе таких позволить не мог, — наконец отняв руку от лица, произносит Мицунари. — А ты ещё, как назло, то посмотришь не так, то фразы эти твои, то… ещё что-нибудь учудишь. А я потом думай, шутка это или нет, — голос лиса опускается до шёпота. Сакон совершенно уверен, что его повелитель покраснел от своих же слов, однако взглянуть на его лицо сейчас не представляется возможным. Целитель собирается с мыслями.— Я тоже не мог себе позволить думать о вас, — произносит он через некоторое время. — Но всё равно позволял. Иначе… было бы совсем невыносимо.— Угу. — Волк напрягается, когда слышит в голосе господина не слишком-то и скрываемое недовольство. — А потом стало настолько невыносимо, что ты решил найти утешение в объятиях моего… Ох, прости! — опомнившись, он склоняет голову. К счастью, Сакон как раз оторвал кисть от его кожи и резкое движение вперёд ничему не навредило. — Прости меня за то, что я такой дурак…— Мы оба дураки, — отведя глаза, говорит волк. В груди его вновь просыпается боль — глухая, на первый взгляд совершенно бессмысленная. Однако на самом деле, несомненно, заслуженная. — Наверное, именно поэтому мы так подходим друг другу.***— А ты не пробовал наслать на него наваждение?Вечно нужно господину задавать подобные вопросы в самое неподходящее время… Поддавшись смятению, Мицунари едва не льёт чай мимо чашки. К счастью, годы практики позволяют ему опомниться как раз вовремя — и он вновь сосредоточивается ровно настолько, дабы хватило для завершения начатого.Лишь передав господину напиток, кицуне позволяет себе посмотреть на него обиженно. Нет, даже оскорблённо. Конечно, в последний раз он так смотрел на него ещё в юности, а потому его поведение может показаться ребячливым со стороны… Вот только сейчас — особый случай.— Вы настолько мне не доверяете… наставник? — в голос Мицунари сама собой пробирается боль. Повелитель видит своего вассала насквозь — и при этом лишь усугубляет всё, проверяя его на прочность. — Я бесконечно предан вам. Если желаете, я готов прямо сейчас погибнуть, дабы доказать это. Одно слово…— Ты и правда готов пропасть по такой глупой причине? — Хидейоши беспомощно вздыхает. — Безрассудный ты мой лисёнок… — отставив чашку, он внимательно смотрит подопечному в глаза. — А мне потом как без тебя жить — ты подумал? Я ведь люблю тебя.— Наставник?Приподнявшись, Хидейоши обнимает его — впервые за долгие месяцы. В объятиях его оказывается так тепло, что щемит в груди, а чувств настолько много, что Мицунари не выдерживает и прижимается к повелителю в ответ, цепляясь за его одежду. И неважно, что их могут в любое мгновение увидеть и весь их замысел полетит к чертям; какая, тенгу его побери, разница, если рядом он — тот, с чьим именем на устах Мицунари готов пролить всю свою кровь до последней капли…Нет, Киёоки — всего лишь очередная сущность на пути лиса, пусть и вызывающая чуть больше чувств, нежели остальные. И объятия у него наверняка… совсем не такие. И прикасаться он к нему никогда не сможет… точно так же… И поцелуи… Даже если это произойдёт… Это не будет похоже на то… как прямо сейчас его целует наставник… Это будет иначе… Совершенно иначе…Мицунари в ужасе распахивает глаза, когда осознаёт: дыхание его учащается отнюдь не от мыслей о господине. В груди внезапно пустеет, а от необъяснимого страха едва не начинает мутить. Хидейоши, ощутив настроение подопечного, отстраняется и спешит прижать ладони к его щекам.— Что с тобой, Сакичи? — обеспокоенно спрашивает он. — Тебе плохо? Мицунари! Ты весь бледный! Ответь мне!Лис, резко очнувшись, качает головой.— Всё хорошо, — он пытается говорить уверенно — однако севший голос выдаёт его. Приходится идти против себя и выдумывать причину на ходу: — Я, кажется, не выспался… А в остальном, всё… в порядке, повелитель…Мицунари внимательно смотрит наставнику в глаза — боясь, что тот распознает ложь. К счастью, этого не происходит… или же господин просто не подаёт виду.— Прости меня, — Хидейоши вновь прижимает лиса к себе, — я в последнее время совсем тебя загонял… Тебе необходимо отдохнуть. Да-да, — предвосхищает он попытку подчинённого возмутиться. — А будешь вредничать, отправлю к Сакону — и он назначит тебе выходной уже как целитель!Голос господина переполнен искренним волнением — и у Мицунари просто не хватает духу оспорить его слова.— Как прикажете, — на душе у него становится намного легче. Он даже позволяет себе слегка улыбнуться — что не остаётся без внимания.— Сакичи… Как же ты красив, когда улыбаешься… — по-настоящему восхищённо шепчет наставник. Не удержавшись, он вновь склоняется к губам подчинённого.И, к счастью, на этот раз Мицунари, как и положено, удаётся забыть совершенно обо всём, кроме своего любимого господина.***— Я невольно ждал от тебя того, чего сам не мог придерживаться, — дрожа, произносит Мицунари. Такими темпами написать символы ровно не выйдет даже при большом желании, и Сакон, вздохнув, обнимает господина за плечи. Осторожно — чтобы не смазать уже начертанное и не запачкать его одежды чернилами. Заботливо — чтобы утешить и поделиться с ним силой. Ритуал написания защитных символов ослабляет их носителя — равно как и проставление метки ослабляет заклеймённого.Именно поэтому не стоило им начинать этот разговор сейчас.?Если долго бегать от проблем, жизнь вынуждает решать их в самый неподходящий для этого момент?, — проронил Йошицугу во время одной из их привычно-долгих бесед в ночи. Это, как всегда, было сказано вроде бы внутри разговора, но в то же время словно куда-то в будущее. Йошицугу часто говорил… и говорит именно так — в будущее.Посему полный смысл его слов раскрывается лишь с течением времени.— Мне вспомнился тот день, когда я впервые заклеймил тебя, — наконец успокоившись, говорит Мицунари ослабленным голосом. — Я так корил себя после этого. — Сакон уже хочет выразить своё непонимание, но лис опережает его ответом: — Это ведь было нужно для исцеления моего друга. А я в ту минуту… думал лишь о том, что так смогу… оказаться ближе к тебе…***?Как же я люблю вас… господин…?Мицунари укладывает голову Сакона себе на колени, оправляет растрепавшиеся волосы целителя; поддавшись мимолётной слабости, касается ладонью его тёплой щеки. Нет, не может быть, чтобы он сказал такое… Ему явно послышалось. Просто воображение разыгралось. Да-да, именно так.?Люблю?? Что за глупость! Сакон видит в нём лишь своенравного юнца; глупого ребёнка, которому он согласился служить только… А, собственно, почему? ?Ваши взгляды мне близки?, — вот причина? ?А вдруг у вас и правда получится воплотить их в жизнь?? — вот повод?.. Волк позволил проставить на себе метку лишь во имя исцеления подопечного; он так долго отказывался воспринимать своего будущего господина всерьёз; он до последнего норовил поддеть лиса и доказать, что тот не такой умный и сильный, каким хочет показаться, а теперь… вдруг… любит?..Нет, это невозможно.Запоздало, Мицунари понимает, что до сих пор не отвёл ладони от лица Сакона; он уже думает поднять руку и залепить самому себе хорошую пощёчину — как вдруг, невольно, задерживается взглядом на лице стратега. Странно, он ведь никогда не додумывался спросить, откуда у Сакона этот шрам… Лис осторожно очерчивает пальцами контур следа, что пересекает его левую щеку, чувствует тёплое дыхание волка на своей ладони…И сам не замечает, как склоняется слишком близко к его лицу.Мицунари боится дышать — будто это сейчас способно разбудить Сакона и всё испортить. Мицунари боится шевелиться — будто до конца не верит в то, что происходящее явно. Мицунари боится отстраняться — ведь другой возможности у него не будет.Прямо сейчас Сакон — его, и это мгновение уже не повторится.?Откуда… откуда берутся эти безрассудные мысли?!?А Сакон… окажись он в таком положении… он бы…?Нет, он ни за что бы так не поступил?.Мицунари бережно опускает Сакона на пол; приносит покрывало, якобы затем, чтобы тот не замёрз ночью… Однако уловка против самого себя не срабатывает: укрывая волка, лис не выдерживает и склоняется к нему вновь.— Прости меня… Киёоки… — смелости хватает лишь на то, чтобы извиниться заранее — едва слышным шёпотом.Наглости — на то, чтобы коснуться губами скулы.***Штрихи жгут кожу уже невыносимо, и вскоре Мицунари дышит прерывисто и тяжело. Сакон невольно вслушивается в его дыхание.И приходит в себя лишь тогда, когда касается губами его шеи. Мицунари вздрагивает; упершись ладонями в пол, запрокидывает голову:— Долго ещё?— Я почти дописал первый. Всего их два, — сбросив наваждение и с трудом отодвинувшись чуть назад, отзывается волк. Мицунари недовольно мычит в ответ.— Давай скорее, — просит он, тоже неохотно усаживаясь прямо.— И всё-то вам не терпится…— Да, не терпится, — огрызается лис. — И так слишком долго тебя ждал, с твоей-то медлительностью.Сакону становится смешно. Однако прежде, чем Мицунари удаётся откликнуться на его смех новой остротой, целитель рисует следующую черту — вынуждая замолкнуть на полуслове.***— Ты… что?— Я люблю вас, господин, — повторяет Сакон — отчётливо, каждым словом вонзая в сердце по невидимому острию. — Вы всё расслышали верно. Прошу прощения за мою несдержанность в тот день. Однако скрывать это и ныне — выше моих сил.Мицунари чувствует, как ему не хватает воздуха. Медленно подойдя к ведущим во внутренний двор бумажным дверям, лис распахивает их и подставляет лицо прохладному утреннему воздуху.Этого просто. Не может. Быть.Он ведь до последнего убеждал себя, что ему показалось; был уверен, что этот их разговор с Саконом позволит ему развеять все иллюзии, позволит ему вернуться к прежней жизни, распорядок которой был установлен слишком давно, чтобы меняться… Однако теперь — вот глупый, — подтвердив предположение господина, волк всё испортил. Всё разрушил, безжалостно; спутал все нити, что и без того грозились затянуться и задушить лиса в ответ на любой неосторожный шаг с его стороны. Мицунари прикрывает глаза; касается ленты на шее, желая успокоиться. Однако волнение не угасает, и лис, стоя спиной к подчинённому, говорит:— Это пройдёт. Это должно пройти, — твердит он в первую очередь себе, с напускной уверенностью, так нужной ему сейчас. — Я уверен, тебе просто кажется…— Вы издеваетесь? — Всего два слова, пропитанные отчаянием, вынуждают обернуться. Но, тут же опомнившись, волк отводит глаза. Взгляд его холодеет — вызывая дрожь уже у собеседника. — Простите. Мне следовало солгать, дабы не сбивать вас с толку. — Мицунари приходит в ужас, когда слышит интонации — такие знакомые, но принадлежащие нисколько не Сакону… такие знакомые и явно перенятые у того, с кем целитель с недавних пор проводит слишком много времени…Такие знакомые — однако причиняющие невыносимую боль.Когда Сакон уходит, Мицунари не выдерживает и оседает на пол. Горло сжимает, будто удавкой, и хочется немедленно вспороть себе грудь, дабы вырвать оттуда до безрассудного глупое сердце.Сердце, которое отзывается.На то, что строго запрещено.***— Жжётся…— Я ведь предупреждал…— Я помню. Но всё равно больно. Прервись ненадолго, пожалуйста.— Что вы…Лис оборачивается скорее, чем Сакон успевает его остановить. И целует прежде, чем последнему удаётся выразить своё недовольство. Губы повелителя горячи до помутнения рассудка, и стратег из последних сил сдерживает желание обнять его, позабыв о ритуале…— …Ну и чего же вы добиваетесь? — Сакон вскидывает бровь, когда Мицунари, прервав поцелуй, подтягивается к нему на колени. — Уже передумали признавать меня защитником?Лис, покачав головой, отворачивается.— Ну почему ты не умеешь рисовать символы прямо так? — спрашивает он капризным голосом. Такая его ипостась — неспособная скрывать свои истинные, пусть и смущающие его самого желания, сейчас заводит даже сильнее властной и упрямой, с которой Сакону приходится иметь дело намного чаще. Не желая упускать возможность, волк обвивает свободную руку вокруг пояса господина и всё-таки привлекает его чуть ближе к себе.— Кто сказал, что я этого не умею? — низко выдыхает он, пристально глядя в глаза повелителю. — Между прочим, во время экзамена я писал их именно так.— Да ну? — во взгляде напротив искрится недоверие — раздражающее и будоражащее одновременно. — У тебя ещё и экзамен был?— Естественно, — хмыкает Сакон. — Многоэтапный, полный сюрпризов и пыток экзамен. Сущий ад, а не проверка. Вы думаете, отчего я пристрастился к напиткам покрепче? Это после обучения никаких нервов не осталось…Мицунари, не выдержав, тихо смеётся. Отводит волосы целителя, опускает голову ему на плечо.— Пиши давай, нервный ты мой. — Он не поверил? — И поторопись, иначе продолжу отвлекать.А вот эта угроза уже кажется убедительной.— Как прикажете, — шепчет Сакон в ответ — но прежде, чем вновь поднести кисть к коже господина, забывает о совести и ласково целует его плечо.***Он совсем близко; ещё миг — и их губы соприкоснутся в поцелуе… столь желанном для них обоих. Мицунари хочет податься вперёд, но не имеет на это права; всё, что он может, — это ждать, когда Сакон наконец сделает последний шаг. Лис не знает, чего боится больше — что стратег остановится или, наоборот, забудется окончательно; сердце не то замерло, не то пытается выпорхнуть из груди испуганной птицей…— Простите меня, господин. Я просто пошутил, — произносит волк, отвернувшись.?Так значит… всё-таки нет?? — разочарованно заключает Мицунари.В груди начинает ныть. Растревоженных чувств ему уже не спрятать — и лишь находчивость позволяет лису направить эмоции в попытку отчитать вассала за его несерьёзное поведение. Но, когда Сакон внезапно отзывается на его лекцию искренней обидой, сердце Мицунари совершенно определённым образом… леденеет. Разочарование исчезает целиком — и не остаётся ничего, кроме… облегчения.Проблема решена.Он не любит Сакона.Испытывает влечение — но не более того.Да-да, именно так. Вот она — правда.И дальше ложь… нет, истина, определённо истина идёт гладко, будто сочинённая наперёд.?Моё сердце не дрогнуло?.?Ты мне лишь помощник?.Он даже изменяет своей привычке и не оборачивается вслед Сакону, когда тот уходит.А усилившуюся боль в сердце списывает на ставший уже традицией недосып.***— Помнишь, ты чуть не поцеловал меня однажды?— Угу. Вы потом ещё поблагодарили меня за то, что я этого не сделал.Мицунари напряжённо дышит Сакону в шею, мешая сосредоточиться, однако последний упрямо заставляет себя забыть обо всех ролях, доступных ему сейчас, кроме целительской. Он наконец завершает первый символ и, прижав господина чуть крепче к себе — тот немедленно отзывается провоцирующим вздохом, — переходит ко второму.— Мне кажется, ни один целитель в жизни так долго защитные символы не писал.— Ты хоть понимаешь, за что именно я тебя поблагодарил? — тихо спрашивает Мицунари, даже не заметив шутки. Сакон, почувствовав, что лис погрустнел, утешающе проводит ладонью по его пояснице. Однако, задумавшись над вопросом, понимает, что не в силах догадаться до ответа. — Если бы ты и правда это совершил… то разрушил бы всё окончательно. Я не смог бы сделать выбор, я бы… я бы сошёл с ума.— Ну да. А теперь вам и выбирать особо не из чего, — мрачная усмешка сменяется испуганным вздохом, едва только лис кусает его за шею. — Чёрт… господин! Я чуть не смазал из-за вас!Мицунари обиженно сопит, а на попытку выкрутиться — вцепляется руками в ворот косоде. Придётся работать прямо так — да помалкивать, чтобы не вызвать ещё больший гнев. От укуса всё плывёт перед глазами, однако посреди пути бросать — не дело. Собравшись с силами, Сакон продолжает уже на ощупь; рука сама пишет символы в зеркальном порядке медленными, но ровными движениями.Да уж, а он-то был уверен, что настолько редкие навыки ему в жизни не понадобятся.***Как назло, вслед за Саконом отдаляться от Мицунари начинают едва ли не все близкие ему сущности. Что Йошицугу внезапно перестаёт соглашаться на прогулки и то и дело погружается в раздумья, не замечая никого вокруг, что господин… он тоже явно размышляет над чем-то, а потому общается со своим первым помощником только по делу и только в сухой манере. Лишь когда тот замысел, которому он посвящал всё своё свободное время, наконец обретает очертания в его голове целиком, он спешит поделиться им с Мицунари — и, услышав его суть, лис едва не закрывает лицо руками от отчаяния.— Я всё придумал, Сакичи. Мы заставим её поверить, что ты влюблён… в Юкимуру.Приходится собрать в себе все силы и всё спокойствие, дабы не сорваться и обстоятельно возразить господину:— И как же мы это сделаем, мой повелитель? Даже из Йошицугу лучший актёр, чем из Генджиро; он ведь совсем не умеет лгать…— А он и не будет лгать, — хмыкает Хидейоши. — Тебе просто надо выбрать верные слова и немно-ожко пристукнуть его наваждением в нужную минуту. Поверь, смутить этого невинного юношу возможно даже простым признанием в том, как сильно он для тебя важен… А это ведь даже не ложь, не так ли?Пару мгновений Мицунари обдумывает услышанное, но затем просто говорит:— А мы не слишком сильно стараемся? Вы уверены, что оно… стоит того?— Определённо стоит, — кивает господин. — И ты, как подчинённый семьи Тоётоми, должен это понимать.Мицунари немедленно кивает — он даже не думал давать господину повода усомниться в нём.Однако слишком уж сложен их замысел — учитывая, что они пытаются сбить с толку лишь одну-единственную сущность……Единственную ли?***— Сакон, я тебя хочу, — внезапно выдаёт Мицунари, вплетая пальцы в волосы. Волк едва не роняет кисть, однако быстро осознаёт: это из-за символов. Чувствуя, как тело господина вновь начинает дрожать, он просит:— Подождите ещё немного, я скоро закончу.— А я скоро… м-м… — лис мычит и запрокидывает голову. — Умоляю, давай остановимся на этом… Мне стыдно… — шепчет он, вцепляясь пальцами в одежду.— Тише-тише, — просит Сакон, из последних сил сохраняя самообладание. — Ещё пара штрихов — и я весь ваш.— Лучше пусть я — весь твой… Чёрт, да что же это! — огрызается он на самого себя. — С кем ещё ты подобное проворачивал, м?— С самым первым господином, — хмуро отзывается Сакон. — Но я тогда был молодой и совершенно неопытный. И знаки он попросил написать скорее из интереса.Волк осторожно берёт лиса за плечи и немного отстраняет его от себя. Взгляд у Мицунари будто пьяный, на лице его — отчётливый румянец.— Что со мной? — спрашивает он, тщетно пытаясь сморгнуть это состояние.Стратег еле удерживается от умилённой улыбки. Коснувшись щеки господина, он просит:— Повернитесь. Так будет намного быстрее.Мицунари слегка запоздало кивает; послушно пересаживается, оказываясь к нему спиной.— Может… хотя бы сегодня ты осмелишься взять меня сзади, — едва слышно роняет он, однако тут же хватается за голову: — Проклятье, да что я несу…Сакон хмыкает и наносит на кожу господина предпоследний, краткий, штрих.— Вы ведь знаете, что я не смогу, — посерьёзнев, наконец отвечает он на безрассудное замечание господина.Плечи Мицунари заметно напрягаются. Однако едва Сакон дописывает финальную черту, как раздаётся его нарочито небрежный голос:— А если бы на моём месте был Йошицугу?***Неосознанно, Мицунари опасался этого ещё с того дня, когда попросил Сакона о помощи; ощутимой угроза стала тогда, когда Йошицугу начал бросать на его волка слишком уж красноречивые взгляды. Поначалу лис убеждал себя, что в глазах его лучшего друга сияет естественная благодарность целителю за лечение, однако затем…Не найдя Йошицугу в его покоях утром, следующим сразу за очередной их встречей с Саконом, Мицунари едва не впадает в панику. А когда возмутительные взгляды возникают уже со стороны целителя, хочется плюнуть на всё и уйти куда-нибудь в глушь — лишь бы этого не видеть.Лишь бы не чувствовать той боли, что пронзает сердце насквозь — ядовитым клинком.Мицунари связан — данным господину словом и собственной совестью. Ему и без того больно — оттого, что он не может быть полностью честен даже с собой.Он ведь любит Сакона.Но не имеет права намекнуть на это — ни словом, ни жестом.А то, что его возлюбленный и его самый лучший друг с каждым днём становятся всё ближе, кажется совершенно несправедливым издевательством со стороны судьбы.***Слова господина заставляют на миг забыться — и Сакон вновь, едва ли не силой, разворачивает его к себе. Взгляд лиса уже почти ясен.И на дне его плещется боль.— Мне всегда обидно осознавать, что с ним ты мог позволить себе больше, нежели со мной, — ровно произносит Мицунари. Он сейчас не властен полностью над тем, что говорит, однако в том, что он говорит правду, сомневаться не приходится. Сакон на миг прикрывает глаза, а затем, приобняв господина, накрывает ладонью символы на его спине.— Придётся вам потерпеть, — спокойно произносит он, начиная впечатывать знаки в кожу целительскими чарами. — И всё потому, что вы для меня дороже, чем кто бы то ни было.Мицунари едва слышно шипит от боли, после чего — тихонько поскуливает и терзает одежду Сакона, выгибаясь всё больше с каждым мгновением; естественно, что таким образом он лишь сильнее прижимается к своему подчинённому — и тот, наконец не выдержав, отвлекает его от боли крепким поцелуем. Теперь, едва стоило дать слабину, голову кружит совершенно всё — начиная с того, как беспомощно Мицунари мычит, и заканчивая тем, как ласково он касается пальцами шеи и пробирается под ткань до плеч. Лис распахивает глаза и пытается вырваться — на финальной, самой жгучей части, однако после завершения ритуала ослабевает окончательно.— У меня всё внутри горит, Сакон. Мне слишком мало тебя, — шепчет он пересохшими губами, не открывая глаз. — Возьми меня как можно грубее, умоляю…***Мицунари умело вращает словами и ситуациями, окончательно убеждая их жертву в том, что он испытывает влечение к Юкимуре — и влечение это взаимно. На деле же они не больше, чем очень близкие друзья, готовые доверить друг другу свою жизнь в любую минуту. Никакой романтики — лишь чистая, братского порядка привязанность.Мицунари справляется со своей ролью — даже слишком хорошо. Помимо необходимой им сущности он, как и боялся, убеждает ещё и Сакона с Йошицугу.Господин Хидейоши нарочно отправляет их на задание вместе — но Мицунари до последнего не хочет обижаться на господина. Всё, что ему остаётся, — это молча переживать за этих двоих, что были так близки для него ранее… и так далеки от него теперь.Когда же всё сложилось так, что для них стало невозможным находиться — втроём — на равном расстоянии друг от друга? В какой момент связывающие их нити натянулись до предела в попытке сблизить одних — и окончательно разорваться между другими?***Сакон разворачивает господина спиной к себе и осыпает поцелуями его плечи; тянет за ленту, распуская волосы, и вдыхает их пьянящий аромат. Мицунари тихо постанывает в его руках; шепчет:— Только не медли, пожалуйста… — и нетерпеливо спускает одежду до поясницы, на ощупь развязывая узлы. Стратег обнимает господина со спины; кожа лиса будто горит под ладонями, и сдерживать страсть всё труднее с каждым мгновением. — Я желаю ощущать тебя… — просит Мицунари, и Сакон, ненадолго отпустив его, выпутывается из верхней части своего кимоно. Повелитель дрожит и притирается к нему, мыча от нетерпения; стратег едва не теряет голову и, жадно прижавшись губами к шее господина, дотягивается ладонью до его хакама. — Киёоки… — выстанывает Мицунари, едва только его плоти касаются рукой. — Не надо… — однако протест почти сразу сменяется тихими всхлипами — ритмичными, как ласки любовника. Лис забывается слишком быстро; ему достаточно одних только прикосновений, чтобы пылать, подобно пожару. Он изо всех сил жмётся спиной к груди волка, неосознанно напрашиваясь на ещё более жаркую близость, и Сакон оставляет на его плечах след за следом, подавляя невыносимое желание, от которого едва ли не сводит тело. Господин… когда-то он казался ему настолько недосягаемым, что сердце разрывалось на части.Мог ли он надеяться, что однажды Мицунари будет сгорать от страсти именно в его объятиях?***Сакон возвращается… чужим. И даже осознавая, что друг совершенно неслышим в этом плане, Мицунари не может не чуять запах Йошицугу на коже подчинённого. А когда целитель сознаётся в своей ?истинности?, ревность захлёстывает лиса окончательно.?Ну почему же, чёрт его дери, всё должно было сложиться именно так?!?Принципы летят к чёрту. И, нарушив собственное слово — никогда, никогда не использовать наваждений без крайней необходимости! и тем более на дорогих сущностях! — Мицунари отчаянно хватается за последнюю возможность изменить хоть что-то.Поцелуй через наваждение — словно прыжок в пропасть… с трусливой подстраховкой.А как ведь хочется, чтобы это было взаправду.И чтобы любые запреты — исчезли без следа…Конечно же, Сакон распознаёт фальшь. И, конечно же, мысленно обижается на господина за его подлость… Иначе как объяснить эту его холодность? Между ними ничего не может быть — Мицунари с новой силой убеждает в этом самого себя.Но верить в это, конечно же, начинает не только… и не столько он.Когда дверь за — уже нисколько не его — целителем закрывается, Мицунари опускает взгляд на своё оцарапанное, им же, только что, в порыве чувств, левое предплечье. Ему больно. Но боль физическая сейчас единственное, что способно удержать его от глупости. От глупой попытки броситься следом за бесконечно нужным, некогда бесконечно близким ему волком и обратить неизбежное.Сакон уже принадлежит другому. А точнее, его лучшему другу. И Мицунари просто не имеет права испытывать ненависть ни к одному из них.А потому приходится вцепляться ногтями в кожу с двойным усердием.Лишь бы не чувствовать, как рассыпается осколками впервые в жизни по-настоящему разбитое сердце.***Обоих покрывает испарина; Мицунари выгибается, умоляя остановиться, — и кончает, прижав тыльную сторону ладони к губам. Сакон даёт господину немного времени, чтобы отдышаться, после чего разворачивает к себе и целует — долго и глубоко, не оставляя и шанса на то, чтобы перехватить инициативу. Мицунари отвечает ему с ласковой покорностью, и это вызывает дрожь по телу; не разрывая поцелуя, господин садится на колени стратега и спускается ладонью к его животу. Жаркие прикосновения слишком желанны, чтобы возражать; ответные укусы отзываются вспышками перед глазами. Мицунари всё-таки начинает вести, и следующий их поцелуй выходит рвано-болезненным; волк не смеет винить своего господина: он заслужил его злость, пусть и сплетённую с дурманящей нежностью.— Я же просил… тебя… — выдыхает Мицунари, усаживаясь на него. — Почему ты всегда такой упрямый…Сейчас он неописуемо красив — распалённый, с ревностью в глазах цвета пламени. Сакон невольно задерживает дыхание, завороженный взглядом господина — и лишь его горячее дыхание на губах позволяет поверить, что происходящее не сон.— Я ведь всё чувствовал — тогда, — шепчет Мицунари. — Когда я наслал на тебя наваждение… Наш первый поцелуй был именно в тот день. У Сакона упрямо мутится перед глазами, однако он находит в себе силы ответить:— Почему-то… я в этом не сомневался…Мицунари едва слышно хмыкает.— Теперь понимаешь, до какого отчаяния ты меня довёл?Сакон с трудом осознаёт слова господина, который, как назло, нарочно медлит; не выдержав, он пытается прервать разговор поцелуем — однако Мицунари предугадывает его действия и вовремя отворачивается. Сакон, досадливо промычав, утыкается носом в его шею.— Господин… — произносит он безвольным голосом; Мицунари в ответ издевательски ёрзает, заставляя дрожать от возбуждения. — Господин, я не в силах больше держаться… Вы так желаете наказать меня?Мицунари наконец замирает. Коснувшись лица, заставляет приподнять голову. И, властно проронив:— Тебя пока не за что наказывать, глупый, — целует волка сам.***Мицунари примерно предполагал, как именно Йошицугу может выглядеть без маски — однако открывшийся образ всё равно заставляет его потерять дар речи.— Что, совсем плохо? — пытается пошутить змей, не выдержав затянувшегося молчания; Мицунари тем временем невольно переводит взгляд на его губы. Он ведь впервые в жизни именно что видит, как говорит его друг… Не в силах скрыть радости, лис улыбается и качает головой.— Ты так красив. Даже красивее, чем я предполагал, — честно, пусть и слегка неловко признаёт он. К счастью, сейчас они одни в комнате; чужое присутствие наверняка заставило бы лиса сгореть от стыда за свои слова. Особенно за следующие, произнесённые робким шёпотом: — Будь я влюбчивым, точно стал бы очередной твоей жертвой… — лис вздрагивает, не понимая, зачем вообще это сказал. И если предыдущая похвала вынудила Йошицугу едва заметно покраснеть, то эта совершенно естественным образом настораживает. Прищурившись, змей берёт друга за руку и с неподдельным волнением произносит:— Если тебя что-то тревожит — молю, поделись. Уверяю, я больше не буду скрываться от тебя. И ты не скрывайся тоже, — Мицунари становится не по себе от того, насколько спокойно и надёжно теперь звучит голос его лучшего друга. Буквально недавно змей был сам не свой, будто никак не мог решить что-то — однако теперь всё совершенно, до подозрительного иначе. Более того — Йошицугу говорит и действует даже увереннее, чем когда-либо… а точнее, чем до начала исцеления. Мысли кицуне сами собой движутся в сторону возможной тому причины…И, на миг забывшись, он слишком внезапно вырывает руку из холодной ладони.Мицунари приходит в ужас, когда осознаёт содеянное — и даже раскрывает рот, желая извиниться… вот только нужные слова почему-то никак не идут на ум. К счастью, Йошицугу не показывает обиды; лишь слегка отодвигается назад, вновь скрывает лицо и, наконец, улыбается лису одними глазами.Улыбается фальшиво — осознавая, что не в силах исцелить сердце друга… и в то же время не желая допускать его к боли в своём.— Всё будет хорошо, Мицунари, — произносит он слегка неровным голосом. — Однажды… всё обязательно встанет на свои места. Поверь, ты дорог мне точно так же, как и прежде. Ничего… совершенно ничего не изменилось… так ведь?..Кажется, последний вопрос он задаёт самому себе. Однако Мицунари, опустив взгляд, всё равно отвечает ему:— Несомненно.Он не может злиться на Йошицугу. Не только потому, что это нечестно… Нет, вовсе не потому. Он слишком сильно любит своего друга. Да что там любит — он жизнь за него готов отдать.И раз уж так вышло……Временная боль в сердце — не слишком уж и великая цена за счастье Йошицугу. Так ведь?Однако Мицунари почему-то хочется кричать, когда жестокий разум отвечает ему безжалостным:?Несомненно?.***Господин целует его так, как никто не умеет: властно, горячо и в то же время будто беспомощно. Сакон позволяет обнять себя за шею; ласкает ладонями обнажённую спину, постепенно добираясь до свеженаписанных символов кончиками пальцев. Мицунари вздрагивает и, начав двигаться, откидывает голову назад; Сакон обжигает его шею сбившимся дыханием, а когда ощущения захлёстывают окончательно, изо всех сил прижимает к себе — и кусает, до сдавленного мычания. По телу возлюбленного прокатывается волна дрожи; склонившись к лицу вассала, лис в исступлении шепчет:— Пожалуйста… прошу тебя…И Сакон, не выдержав, решает сдаться. Не размыкая объятий, он рывками подаётся навстречу движениям господина; Мицунари, хмелея от собственного бессилия, царапает его спину и умоляюще стонет сквозь сжатые губы. Голову кружит едва ли не до забытья; Сакон даже не помнит, как именно опускает повелителя на пол, покрывая поцелуями его разгорячённую кожу.— Я люблю тебя, Сакон, — шепчет Мицунари, отзываясь до непристойного сладким мычанием на каждое прикосновение; он послушно позволяет войти в себя вновь, утомлённый, но до сих пор не пресыщенный. — И приму тебя любым, слышишь? — добавляет он, прикрывая глаза. — Совершенно любым…— Не говорите глупостей, — тяжело дыша, возражает ему Сакон. Найдя ладонь господина своей, он притягивает её к губам и целует со всей нежностью, на которую способен сейчас. — Господин здесь вы. И никак не наоборот.***Словно настоящий глупец, Мицунари до последнего держится за иллюзию невозможного. Он позволяет себе поверить, что Сакон всё равно не снимет его клейма.Оно ведь не причиняет неудобств — и волк может воспользоваться этим как предлогом… Он ведь так и сделает, верно?..Вот только теперь Сакон упрямо не замечает ни предлогов, ни намёков… ни того отчаяния, что вспыхивает в душе Мицунари, едва тот осознаёт: это его последняя… по-настоящему последняя… нет, кажется, уже потерянная возможность…— Ты… ты и правда тугодум! Не замечаешь очевидного! — не выдержав, ворчит он на подчинённого, уже готового обнажить — несомненно чистое — плечо. То непонимание, что отражается на лице Сакона, злит лишь сильнее, и с уст едва не срывается способное разрушить всё: — Я ведь на самом деле не хотел, чтобы ты…?Я ведь и правда желаю, чтобы ты принадлежал мне…?Йошицугу нарочно прерывает друга в самый ответственный момент. Теперь он имеет на это полное право. Однако издёвки с его стороны кажутся совершенно несправедливыми и задевают до глубины души. Тем страннее, что уже вскоре Мицунари даже радуется поведению друга: благодаря его шуткам у лиса появляется замечательный повод выпустить накопившееся раздражение.Вот только боль в груди никак не желает утихать — невзирая на все попытки. Как, как, ну как, тенгу побери, это произошло?!?Как так случилось, что теперь мы с Саконом поменялись местами?!?Лис с трудом подбирает слова, не в силах больше находиться здесь; как любые души, едва соединившиеся друг с другом, эти две прямо сейчас источают тот самый свет, который делает присутствие поблизости от них смущающе-невыносимым.А что уж говорить о Мицунари, который едва не рычит от ревности…— Я верю тебе, Сакон, — бросает лис через плечо, уже не помня толком, под каким предлогом прямо сейчас уходит. Зависть в его душе внезапно оборачивается душащим чувством вины, но перед кем именно — лис определить не способен. — Даже не думай в этом сомневаться.Мицунари спешит прочь уверенным шагом, однако едва дыша от переполняющих его эмоций — впервые настолько сильных, впервые настолько мучительных. Ему и правда больно как никогда прежде — так, что… нет, не может быть… это ведь не слёзы застилают глаза?.. какой позор… Ну почему, почему его вообще угораздило влюбиться в этого глупого волка…— Нет. На самом деле это я — настоящий глупец, — шепчет лис, понимая, что в таком состоянии просто не сможет вернуться к товарищам. Замедлив шаг, он петляет меж заснеженными деревьями уже не в сторону замка, а глубже в чащу. Туда, где глухо и темно. Где его никто не отыщет раньше времени.И где он сумеет справиться с собой, прежде чем возвратиться к господину.***— Ты даже не обижен на меня за ту подлую иллюзию? — тихо спрашивает Мицунари, когда ему удаётся перевести дух. Сакон гладит его плечи, прижимая к себе; господин сейчас настолько тёплый и разнеженный, что его никак не хочется отпускать. Склонившись к шее повелителя, стратег касается её губами.И тихо отвечает:— Даже если бы захотел, не получится… Согласен, это было подло с вашей стороны. Однако я понимаю, что вы были в отчаянии. — Лис едва ощутимо вздрагивает. — Как и я. Странно сейчас осознавать, что нам обоим было одинаково больно.— И в итоге, ведомые болью, мы оба совершили ошибку, — признаёт Мицунари. — Каждый — свою.Некоторое время они проводят в тишине — совершенно точно вспоминая об одном и том же. Наконец, Сакон уверенно произносит:— В любом случае я сделал свой выбор. И на этот раз окончательный.Мицунари, слегка отстранившись, изображает недоверие.— Думается мне, у тебя каждый ?выбор? в жизни ?окончательный?, — ворчит он, на что Сакон шутливо хмурится.— Ай-яй-яй. Не доверять военному советнику — плохая привычка для воеводы!— Кстати, о ?воеводе?, — Мицунари, оправив одежду, неловко пытается сесть — однако его хватает только на то, чтобы приподняться на локте. Сакон нарочно продолжает лежать, чуя, что сейчас его повелителю необходимо ощущать себя выше. — Когда ты позволишь мне вернуться?— Когда вы сумеете возобновить тренировки…— Тогда я завтра же начну…— …И не будете падать по меньшей мере через час после начала, — наполовину строго заканчивает Сакон. Мицунари сердито хмурится, однако на его усталом лице это смотрится настолько забавно, что волк едва не смеётся вновь.— То есть как спать со мной по два раза на дню…— О, как же я этого ждал! — Сакон резко садится, прерывая господина, и складывает руки на груди. — Ну уж нет, на этот раз я не позволю вам оказаться правым, сколько ни просите. Учтите вот что: если бы я не делился с вами силами, вряд ли вы были бы нынче таким резвым. А через поцелуи и другие проявления любви это происходит как нельзя быстро. И на этом предлагаю закончить наш спор.Слова действуют как надо: Мицунари совершенно ожидаемым образом краснеет и делает несколько резких выдохов, не в силах как-то иначе выразить своё возмущение.— Ну погоди, вот только выберемся отсюда, так я тебе… — наконец обретя дар речи, начинает он.Но Сакон не даёт ему договорить — с силой прижав к себе и накрыв губы настойчивым поцелуем.