chapitre six (1/1)

-Все-таки говорил, что надо было ему рога пообломать еще на подъезде, - бурчит Джухон, ковыряясь в тарелке с очередной приготовленной Минхёком бурдой, впрочем, сегодня довольно вкусной. - Так нет, взбрело в голову меня останавливать. Раз сами кулаками размахивать не умеете, так нормальным людям не мешайте…-Чего ты сидишь ноешь опять? - Со стороны Хёнвона в Джухона летит клочок порезанной капусты из салата. - Заманал, ей-богу. Кихён что, ребенок двухлетний, чтобы не понимать, что он делает?-То есть по-твоему, это нормально, что ночью к нам приезжает какой-то хуй крашенный, а потом они до самого обеда, - Джухон мнительно сверяется с часами. - До самого, мать его или их, обеда не выбираются из спальни?..-Хён уже давно в мастерской, - в столовую входит Чангюн с пустым подносом и удостаивается такого же взбешенно-подозрительного джухоновского взгляда, как и каждый уголок этой гребанной вселенной. - Я отнес им обед. Не смотри на меня так…Джухон ничего не отвечает, только фыркает в крайней степени красноречиво и снова утыкается носом в тарелку, избавляя Хёнвона от желания сделать это собственноручно и еще и скотчем его к этой тарелке примотать, чтобы перестал ныть. Иногда Хёнвону искренне кажется, что Джухон Кихёна попросту ревнует, и было бы интересно даже разнести сплетни, да только жаль, что прожженный торгаш еще лет в пятнадцать убил в Хёнвоне талантливую сплетницу.Да и не тот Джухон человек, чтобы Кихёна ревновать - в “ббфшности” их отношений Хёнвон не сомневается, хотя и привык с упорством подлодочника искать во всем двойное дно.Даже там, где нет и одного.-Мало ли, у кого какие способы ловить вдохновение, - меланхолично заключает Хёнвон, подпирая рукой голову и наблюдая, как Минхёк заваривает чай. - Бергамота добавь, не халявничай. История знает и похлеще примеры, как всякие люди творчества пускались во все тяжкие, чтобы поймать музу за хвост. Физическая близость - не порок, ты не находишь?-Но он пропустил обед…-Истеричка, - шипит Хёнвон и показывает Джухону язык, а потом приходится уворачиваться от брошенной капусты уже в его сторону. - Ему принесли его в мастерскую.Минхёк молчит, но банку с чаем об их морды разбить очень хочется.***-Обычно у людей голова начинает болеть максимум через полчаса в любой парфюмерной мастерской.Кихён оборачивается через плечо и улыбается, видя, что Хосок едва ли не голову положил на стол, свесившись с кресла, как кот - и рассматривает полуприкрытыми глазами стоящие рядом только что использованные эфирные масла; Кихён ушел в мастерскую, едва проснувшись, и Хосок пошел вслед за ним - тихо наблюдать и быть рядом, потому что Кихёну, кажется, это чертовски важно. Хосок уже даже забыл, как это все начиналось - что он вообще-то заказчик, а Кихён его парфюмер, а в руках у него почти завершенный рецепт его духов.Кажется, что с тех пор прошло безумно много времени, на самом же деле - всего лишь несколько дней, ну ладно, уж точно не больше недели, но эта неделя была едва ли не ярче, чем вся хосоковская жизнь до этого.И ароматнее.-Не знаю, у меня не болит, - отвечает он задумчиво. - Если что-то на меня давит, я иногда могу просто отключиться и не обращать внимания. Так же, наверное, и тут - если запахов много, я могу от них отвлечься.У Кихёна в скетч-буке с рецептами чистая аккуратная страничка, и на ней уже написание верхние ноты и ноты сердца, названия парфюма пока нет, да и он редко дает духам названия; на столе перед ним - несколько флакончиков с базовыми эфирами, бесконечные вихри блоттеров и тканей, на которых он пробует различные вариации - у Хосока в голове не укладывается, как можно так точно различать все эти тона и полутона.-Как тебе этот? - Кихён протягивает ему полоску с каплей эфира, и Хосок качает головой, а потом, вдруг нахмурившись, указывает куда-то на совершенно другой флакончик - открытый, Кихён забыл закрыть, и пахнет от него особенно ярко. - Тот? Кедр из Вирджинии? Можно попробовать…Кихён сминает блоттер - на нем древесный мох, смешанный с амброй и мускусом, пачулями; схватив за хвост мысль, он к тем же запахам, заменив мох на кедр, добавляет сандаловое дерево - и хмурится, кусает губы, пробуя, неуверенно и непонимающе, и в итоге просто закрепляет блоттер на специальной стойке у окна, чтобы немного выветрился и раскрылся.-Отвлечься от запахов, - говорит он задумчиво, проходя к Хосоку и опускаясь на широкий подлокотник кресла; Хосок потягивается, встает, уступая, и, сев у ног, кладет голову на кихёновские колени - джинсы там порваны, и если тронуть оголенный кусочек кожи, можно ощутить цитрусовые аромат даже там. - Для меня это звучит абсурдно. Я никогда не смогу отвлечься от запахов, для меня весь мир состоит из них, и это иногда сводит с ума.Хосок прикрывает глаза, чувствуя, как кихёновские пальцы сплетают его прядки, путают, тянут, и запах волос слышен сейчас даже ему - в смешении с тем, что был ночью.-Хотя есть насчет этого легенда, но легендой ее называют главным образом для романтики, - говорит Кихён вдруг, а потом молчит долго, и Хосоку почему-то боязно нарушить это молчание. - Наверное, это все-таки правда, хотя никто никогда не афиширует. Поколения парфюмеров начали зарождаться еще в Средние века, после того, как начали появляться сначала первые люди с таким обонянием, а потом выяснилось, что при определенном раскладе оно передается по наследству - вместе с талантом и желанием создавать ароматы. Причем чем дальше, тем сильнее и разнообразнее становились способности, но утратить их оказалось так же просто, как и приобрести. Парфюмеры теряли обоняние просто так, внезапно, пока не заметили закономерность: их последний созданный аромат всегда становился лучшим и самым признанным. И уже потом поняли, что последовательность немного обратная - парфюмер теряет обоняние, создав свой лучший аромат. Считается, что все после этого уже не имеет ценности и значения.Все, сказанное Кихёном, звучит так, как могло бы быть написано в какой-нибудь сказке, но интонация и совершенная уверенность, а еще все то, что происходит в последнее время, не оставляют для Хосока никаких причин этому не верить; Кихён грустно улыбается, а Хосоку и ответить нечего - наверное, нужно быть кем-то из этих потомственных парфюмеров, чтобы понять, что это такое.Страшно ли это - или так, просто факт. Действительно ли ты больше никогда не сможешь превзойти себя, а природа и не дает даже такого шанса - прыгнуть выше головы.-Страшно немного, - говорит Кихён негромко, растирая в пальцах случайно попавшую на них капельку абсолю дамасской розы. - Приниматься за каждый новый аромат и понимать, что он может стать твоим последним. Ведь уходит только обоняние, а желание создавать - ни капли.Хосок приподнимается чуть на руках, упираясь ими в кресло - и, потянувшись к Кихёну, коротко целует его в уголок губ; тот смотрит немного беспомощно - все еще сложно контролировать свои порывы, когда Хосок настолько близко.-Говорят, что многие после потери обоняния сходили с ума, - невеселая усмешка. - Я же стараюсь вообще не думать об этом. Знаешь, вроде как если я не буду обращать на это внимания, может, оно исчезнет. Всегда можно создать что-то лучше самого лучшего…Хосок хочет было сказать что-то, но Кихён, хмыкнув, прикладывает кончик пальца к его губам:-Значит, кедр из Вирджинии?***Джуён, моргнув, взвешивает на ладони сережку-гвоздик с крошечной застежкой - ровно такую же Хёну умудрился подбросить Хосоку вместо его собственной, самой любимой, и застежка у той подброшенной - ни что иное, как едва заметное подслушивающее устройство.Джуён, если честно, даже слегка теряется.-А с тобой опасно ссориться, - хмыкает он и, вздохнув, возвращает украшение, а потом убирает руки в карманы светлого пальто - на улице под вечер как всегда холодает, и Джуёну вечерние запахи нравятся намного больше дневных. - Подкинешь еще мне куда-нибудь эту прелесть.Хёну на подколы внимания привычно не обращает - просто идет рядом, пока Джуён разглядывает магазинчики парфюмерии, собранные на одной небольшой улице; их много и в других местах, но здесь именные и самые интересные.-Настроил сегодня с утра нормально, - говорит Хёну, когда они заходят в один из бутиков, и Джуён, кивнув тут же подобравшемуся консультанту, проходит вдоль стеклянных полок, задумчиво принюхиваясь. - Хосок сейчас там. Что ты хочешь узнать? Рецепт?Джуён качает головой, рассматривая в пальцах небольшой флакончик с феей на колпачке - все серебряное, красивое, воздушное.-Нет, мне не нужен рецепт, - отвечает он тихо. - Ты всерьез считаешь, что я буду красть его идеи? Мерзко даже для того, кто завидует.Хёну молчит - самое лучшее решение.-Просто хочу быть в курсе, что там происходит. Я ведь был прав, что Хосок его зацепит, когда отправлял его туда? Хочу быть уверен, что все сложится так, как я планирую.Джуён снова думает, что это похоже на бесконечное везение - его предположения о том, что в запахе Хосока есть что-то особенное, чем он сам не чувствует, что это может привлечь Кихёна; факт того, что это на самом деле оказалось так, и все продолжает складываться по будто от руки писаному плану, слишком идеально - с другой стороны, это единственное настолько крупное везение в его, джуёновской, карьере.Ему даже немного обидно, что сейчас он не может думать ни о чем, кроме этого парфюмера в тридевятом царстве за семью замками.-Хочу видеть, что будет, когда он создаст этот запах. Ведь он ради него поступился всеми своими принципами и, видимо, продолжает ими поступаться - дорогого стоит, правда? - Джуён усмехается не очень весело, проходя по внутренним коридорами в соседний магазин - царство прямоугольных плоских флакончиков всех цветов радуги. - Мне бы тоже, наверное, хотелось хоть раз так сойти с ума, но, увы, я могу чувствовать запахи людей только намеками.Брызгает на запястье из хрустального прямоугольника со светло-голубой, чистой, как слеза, жидкостью.-Не в том теле родился. Или не в то время?***Скетч-бук Кихёна - старинная записная книжка в обитой тканью обложке, мягкой, пропитанной кофе, в красивых кружевных разводах; там же - прикрепленные засушенные лепестки, цветки различные, стебельки, настоящая икебана, а каждая страничка в нем состарена кофе и чаем, и запах сохраняется надолго. В уголках - кружевные вырезки, а писать там нужно исключительно перьями и чернилами, как и каждый рецепт, даже самый первый, написанный сюда много лет назад.Серебряная застежка и ключик - и открывать эту книжку может только Кихён, потому что замочек больно капризный.Чернила - обязательно угольно-черные, а перо - обязательно орлиное, из крыла, сильное и крепкое, старое, не подводило еще ни разу.Кихён открывает книжку и покусывает кончик пера, глядя задумчиво на пустую, золотистую от кофейных разводов страничку; в голове уже все сложилось в цельную идеальную картинку, и внутри от этого все словно бы сжимается, чтобы потом расправиться, пылать, полыхать, взлетать - Кихён знает каждый ингредиент, каждую пропорцию, каждую последовательность и все до единой детали.Флакончик - идеальный куб, материал - черный хрусталь, чтобы просвечивал только на солнечных лучах.Кихёну кажется, будто со страниц скетч-бука ему улыбается Хосок - своей извечно немного неловкой, нежной улыбкой, тепло с которой можно собирать пальцами и пробовать на вкус; внутри щемит что-то тревогой, волнением и - наконец-то тем самым облегчением, которое Кихён способен испытать только тогда, когда понимает - нашел.Нашел запах, уцепил, поймал в рецепт и скоро создаст для него собственный хрустальный замок.Первое слово пером выходит немного неуверенным - и уже скоро Кихён не замечает ничего вокруг, создавая на бумаге тот аромат, который он искал все это время.notes de têtenotes de c?urnotes de fondАртемизия, лимон, мята.Кихён помнит, как тогда было больно - он не мог понять ровным счетом ничего, и это было страшно, по-настоящему страшно, потому что такого с ним никогда не случалось; он просто хотел, чтобы это поскорее закончилось - и только поэтому тогда кинулся искать Хосока, потому что знал - это его единственный шанс понять и попробовать отыскать.Лаванда, кофе, жасмин.Кихён не верил до конца, что это поможет, но запах Хосока сводил с ума, был панацеей, лекарством, всем до единого, и может, Кихён просто самовнушался; он до конца так и не понял, что в действительности ему помогло - но все же, наверное, хосоковский аромат, которым Кихён дышал каждую минуту, каждую секунду, которым напился до беспамятства, в котором ему и пришло это продолжение.Как просветление под деревом бодхи.Мускус, пачули, кедр из Вирджинии, сандаловое дерево, амбра.Наверное, это была лучшая ночь в кихёновской жизни, потому что она была полна теми запахами, что сводят его с ума; это странно, но, наверное, запахи для него всегда на первом месте - потому что его мир состоит из них, потому что он сам состоит из них и все вокруг тоже - они. Он не может просто так отвернуться - и, если честно, даже не пытается.Они - его жизнь, а по пальцам от накатившей вдруг растерянности и неосторожности текут лишние капли эфиров; Кихён слизывает их, чувствуя спроецированные на вкус запахи, наполняет базой черный хрустальный флакончик, и самое важное здесь - точно отмерить количество каждого эфира.В точной последовательности, точно смешать, аккуратно, несильно, прислушиваясь к любым изменением, сначала база, потом сердце, потом голова, и аромат древесно-фужерный, наверное, господи, главное сделать все так, как нужно, и Кихёну даже немного страшно.Первая нота с конца - амбра, а заканчивается все артемизией.Колпачок под стать флакону - идеальный хрустальный куб, непрозрачный, разве что только на солнце, плотный, чтобы не пропустить ни капли идеального зелья, амброзии с человеческих рук.Человеческих ли?Едва капнув последнюю каплю эфира и закрыв флакончик, Кихён чувствует, как перед глазами расплывается темная непрозрачная, как черный хрусталь, пелена.***Хосоку - девять, и он балованный мальчишка-хулиган, которому только дай волю, и он сбежит из-под материнской юбки гонять голубей или таскать котят с деревьев, чтобы потом ходить и канючить у прохожих, чтобы забрали мелкого; так и сейчас - сбежал от матери в магазине, не подумав, потерялся и не может найтись - а вокруг ни одного знакомого лица.Хосоку страшно, и он каждый раз, как в такие моменты обычно, честно-честно обещает себе больше никогда, ну просто никогда не ослушиваться мать, хотя знает, что пустится опять во все тяжкие, едва выберется из этой внеплановой задницы.Задница оказывается слишком большой, Хосок бродит по незнакомому району города уже второй час, пока не натыкается на какого-то мелкого пацана, сидящего на ступеньках антикварной старой аптеки - у того рукава вязаной кофты настолько длинные, что едва ли не по земле волокутся, а глаза раскосые и лисьи, будто бы совсем не детские.Хосок проталкивается мимо него в аптеку - матери нет и там; возвращается обратно, шмыгая носом и стараясь не признаваться даже себе, что вот-вот готов разныться, вытирает нос рукавом свитера и хмурится, пытаясь сканать за взрослого.Выходит херовато.-Ищешь кого-то? - Спрашивает его этот мелкий, а тот поначалу хочет огрызнуться, но парнишка ему и слова сказать не дает. - Тут поблизости никого нет, можешь не искать.-А ты откуда знаешь? - Мрачно.Вместо ответа пацан тянет носом, как лиса самая настоящая, жмурится и оглядывается туда-сюда, верть-верть головой, цепляется взглядом за каждую, кажется, мелочь; потом встает и потягивается, смотрит на Хосока задумчиво, будто решает - пан или пропал.-Конфета есть? - Интересуется деловито. Видимо, пан.-Ну, есть…Пацан, улыбаясь широко, протягивает руку ладонью вверх - мол, давай, гони, не жлобься; Хосок смотрит на него мнительно и с крайней степенью подозрения - лиса, не выдержав, хватает его за руку и тащит куда-то через проулок, чтобы минут через пять непонятной беготни показать Хосоку его маму, уже совсем отчаявшуюся этого мерзкого засранца отыскать.-Гони конфету, - говорит пацан, а Хосок, лупая глупо глазами, протягивает ему прихваченную из дома перед выходом шоколадку.Пацаненка того зовут, конечно, Ю Кихён.***Хосок находит Кихёна в мастерской - сам он уезжал в город, ему нельзя надолго отлучаться, или работа прогорит, а потом разгребай столько, что вообще, может, не разгребешь уже никогда; находит его в мастерской то ли спящего, то ли без сознания - привалился спиной к ножке стола, сидит на полу, опустив голову, и в вечернем свете луны, разливающемся из окна, кажется совсем полупрозрачным призраком.Хосок пугается поначалу, бросается к нему, обнимает, трогает осторожно шею, пульс - нет, все в порядке, кажется, действительно просто уснул; последние сутки Кихён вообще не выходил из мастерской - и, выцеживая из себя рецепт, не ел и не пил ничего.Джухон говорит - это нормально. Джухон говорит - такое уже бывало раньше, когда Кихён не мог остановиться, пока не закончит. Джухон говорит - наверное, он уже закончил.Сами они боятся туда ходить - Минхёк недавно заглядывал, и Кихён все еще работал, а сейчас, когда Хосок зашел, уже спит на том месте, где отрубило, не успев дойти даже до кресла.-Просыпайся, - шепчет Хосок, касаясь мягкими губами его щеки, век, обнимая поближе, чтобы точно удостовериться - да, живой, все хорошо. - Тебе нужно лечь.Кихён открывает глаза, и взгляд растерянный, словно бы он не понимает, где он находится и что вообще происходит; улыбка тоже выходит неловкой, кривоватой, съезжает на один уголок губ - от этого она почему-то еще более лисья.-Я закончил их, - говорит он тихо, и голос чуть сипит от усталости. - Духи. Смотри…Он встает и ведет Хосока к столу - там идеальный черный куб, хрусталь и гравировка, у них нет названия, только инициалы; от флакона даже на расстоянии веет тяжестью, холодом хрусталя и одновременно теплотой мускусно-кофейного запаха, для которого этот холодный хрусталь - лучшая защита от всего.-Это твой запах, - улыбка Кихёна немного дрожит, когда он касается пальцами флакона, прохладного, настоящего, словно пытается удостовериться, что это не сон. - Ему нужно настояться немного. Но я его нашел.Нашел, поймал - и больше не отпустит.Правда?Хосоку почему-то так странно, а внутри тревожно и неспокойно - и когда он обнимает Кихёна, то чувствует на свей коже его тихие, горячие слезы. ***С утра на лес и окрестности ложится плотный, густой туман, словно даже не молочная пленка, а самые настоящие вкусные сливки - а Кихёну никогда в жизни не было так страшно.Перед глазами темно, а сердце стучит так лихорадочно, быстро, испуганно - так же, как он, когда выскакивает из особняка, бежит по саду к выходу, туда, в лес, где спасение, где ему всегда было хорошо, где запахи всегда давали ему успокоение; ему никогда в жизни не было так страшно, и ему кажется, что он сам - цельный, концентрированный страх, ужас, отчаяние, бездна боли.Совершенно бездонная, потому что нет предела совершенству - и как нет предела высоте полета, так нет предела и глубине падения.Кихён бежит, но ему кажется, что он падает, хотя вокруг по-прежнему та же горизонтальная поверхность, знакомый, как пять пальцев, окрестный лес, сейчас залитый туманом, как желе; туман вокруг обволакивает, и бежать сквозь него почти физически тяжело.Кихён задыхается, Кихён спотыкается, Кихён, кажется, умирает.В пальцах Кихёна - небольшой черный флакончик, идеальный куб, горный хрусталь, запах, который он искал все это время; в мастерской на столе - записная книжка с открытой состаренной страничкой, и в ней красивым почерком по-французски обозначения, ингредиенты и пропорции, целый новый мир, который уже заточен в свой хрустальный дворец.Кихён спотыкается, но продолжает идти вперед, хотя тело не слушается, и ноги дрожат, подкашиваясь в коленях - только пальцы все сильнее и одержимее сжимают флакон, будто он - последнее, что осталось в его жизни.И на самом деле, Кихён не уверен, что это не так.Туман вокруг можно потрогать пальцами, и лес сквозь него еле видно, а воздух прохладой ложится на кожу, оставляет прохладную росу на ней, словно Кихён - цветок или осока, а не человек.Кихён сжимает в пальцах флакон с духами и поднимает голову к небу, вдыхая глубоко-глубоко - все запахи, ароматы, тона, полутона - и не чувствует их.Кихён не чувствует ничего.