5 (1/2)
Глава 5.
Четыре года спустя.
На Ксираэль белым саваном опустилась зима. Не самое приятное время года со времен Столетней войны. Четыре месяца, когда из дому без необходимости нос лучше не высовывать, ведь даже на своем крылечке можно наткнуться на Мрак, и тогда – прощайся с жизнью, бесплотные сущности темных сил в обилии погибших на войне пощады не знают.
Но порой и дом – не самое безопасное место, и казалось, родные люди становятся страшнее Мрака.
— Ах ты тварь! – грузный мужчина отвесил оплеуху девочке лет 12, она зло сверкнула на него глазами, но ничего не ответила, ведь смысла в этом не было. В своей семье она как паршивая овца, виновница всех преступлений.
Мать, пряча глаза, притаилась у очага, она любила Катажину, но пойти против мужа не могла. Младшие дочери, прятались в ее юбках, боясь гнева отца.
— Собственную семьи обокрала, мразь! – еще одна оплеуха.
Катажина вытерла струйку крови, сочившуюся из разбитой губы. Как же она ненавидела его! Те проклятые деньги он наверняка пропил, а виновата, конечно, она. Она, Катажина – грязная воровка, виноватая лишь в том, что не родилась мальчиком!
Всю свою жизнь она видела как отец регулярно избивал мать, все по той же причине – глупая баба видишь ли наследника не родила. А мать терпеливо все сносила, и за это Катажина ее тоже ненавидела. Ненавидела, презирала эту бесхребетность! Ненавидела себя, позволяющую так с собой обращаться.
?Уйду. Убегу. Пусть уж лучше мою душу высосет Мрак, чем так жить…? — думала Катажина.
Отец занес руку для следующего удара.
— Только посмей. Из дома уйду, — прошипела Катажина. Угроза была вполне обоснованная, ведь приличную часть семейных денег зарабатывала она, плетя кружево.
— И катись, воровка! – отецсхватил е за руку, выкручивая суставы, и выбросил за дверь.
Катажина услышала плачь матери, которая наконец, вступилась за свое дитя, и сестер.
— И прекрасно! – она злобно пнула крыльцо ногой.
Зима на Побережье Ксираэля была сравнительно мягкой, снег выпадал редко, но все же оказаться на улице в одном платье из домотканой шерсти и грубых деревянных башмаках не очень-то приятно. Благо был еще день, и зимнее скудное солнце робко дарило тепло.
Но кроме холода был еще Мрак, и считайте вам крупно повезет, если в зимний день вы совершите благополучную прогулку.
Катажина и не думала стоять на месте, каяться и плакать, проситься обратно в дом. О, нет, если ей суждено погибнуть сегодня – пусть, но в этот ад она не вернется. Мысленно похоронив себя, она пошла вверх по улице к главным воротам. В родном селе ее никто не приютит, никто не поможет, плевать, смерть – это тоже выход.
Тишину замершего в страхе села нарушил стук копыт, Катажина испуганно обернулась. На нее мчался всадник на огненно-рыжем жеребце. Наверное, стоило попробовать убежать, но Катажина была честна с собой и понимала, что шансов на это мало. Когда всадник поравнялся с ней, она поняла, что перед ней паренек лишь на пару лет старше ее самой и было в нем что-то жуткое, демоническое. Светло-голубые глаза прожигали дыры в Катажине, хотя он видимо старался выглядеть приветливым:
— Барышня, добрый день, что у вас происходит? Эпидемия? Яна Побережье неделю и вы первая из людей, кого я увидел.
Катажина ошарашено смотрела на него, скукоживаясь то ли от холода, то ли от тьмы вокруг парня, и не могла произнести ни слова. Юноша терпеливо ждал ответа, зная о впечатлении, которое производит.
— Сейчас зима… Мрак повсюду, —неуверенно пробормотала Катажина.
И словно в подтверждение ее словам вместе с ветром, по селу пронеслась тьма, опутала прочными оковами в предвкушении пира. Как мотыльки на огонь Мрак пополз на теплые незащищенные человеческие тела.
— Проклятье! – выругалсяюноша, и протянул руку Катажине. – Нужно убираться отсюда.
Катажина не думая, приняла его руку и вскочила на коня, неважно кто этот парень, главное появилась надежда выбраться из этой переделки живой.***
Четыре года… Много ли это? Не думаю, но даже один проклятый день в одиночестве тянется бесконечно.
Четыре года одиночества.
Четыре года голода.
Я превратилась в скелет, но покидать Пустошь в поисках крови не собиралась. Пусть дни идут за днями, времена года сменяют друг друга. Пусть. Но в Пустоши это неважно. Она застыла. Она не меняется. Она не сводит с меня злого взгляда. А мне плевать, безразличие ко всему спасает, когда нет надежды на благополучный исход.
У меня надежды не было. Ее не может быть у паразита, отрицающего свою сущность. Возможно, это не самое мудрое решение с моей стороны, но мне был так проще.
Четыре года я пряталась от самой себя в Пустоши, она не была рада моему соседству, но привыкла.
Порой я боялась, что Люцифер вспомнит обо мне. Его общество сейчас казалось мне менее привлекательным, чем Пустошь. Она честнее. За это я уважала ее.