Как должен был закончиться "Собор Парижской Богоматери" (1/1)

К этому времени солнце взошло, и на площади уже собралась довольно многочисленная толпа зевак, наблюдавших издали, как что-то тащат к виселице по мостовой. Таков был обычай Тристана при совершении казней. Он не любил близко подпускать любопытных.В окнах не было видно ни души. И только на верхушке той башни Собора Богоматери, с которой видна Гревская площадь, на ясном утреннем небе вырисовывались черные силуэты двух мужчин, должно быть глядевших вниз на площадь.Анриэ Кузен остановился вместе со своим грузом у подножия роковой лестницы и, с трудом переводя дыханье,?— до того он был растроган,?— накинул петлю на прелестную шейку девушки. Несчастная почувствовала страшное прикосновение пеньковой веревки. Она подняла веки и над самой своей головой увидела простертую руку каменной виселицы. Она вздрогнула и громким, душераздирающим голосом крикнула:—?Нет! Нет! Не хочу!Палач остановился.—?Чего же ты медлишь? —?спросил Тристан.—?Да вот, я тоже не хочу ее вешать,?— отозвался Анриэ Кузен.—?Опомнись! Ты нарушаешь королевскую волю!—?Да пошел ты вместе с королем и его волей! —?сказал палач и красочным языком парижской подворотни описал в деталях то место, куда могли бы пойти Тристан с королем, а также перечислил несколько занятий, которыми они могли бы там себя развлечь.Судя по лицу Тристана, ни место, ни предложенные развлечения ему не понравились. Коротким кивком он повелел сержанту схватить палача, но тот медлил. Словно завороженный, смотрел он то на Тристана, то на Анриэ Кузена, и глаза его были полны такого удивления, словно здесь, на Монфоконе, творилось сейчас чудо Господне?— а впрочем, в какой-то степени так оно и было: впервые железная воля Тристана столкнулась с иной, не менее сильной волей, впервые он встретил прямое неподчинение.—?И что королю сделали эти две несчастные? —?продолжал палач, указывая на Эсмеральду и Затворницу, трепещущих в последнем объятии. —?Что за блажь ему вешать цыганку? От этого будет прибыль в казне или пройдет у него подагра? Да пусть себе убираются восвояси! А ты кто такой, что думаешь, будто мы станем тебя слушать, как самого Господа Бога? Ишь, выискался кум королю! Видали мы таких кумовьев! —?и Анриэ Кузен вновь перешел на арго Двора Чудес, чтобы поярче описать место, в котором он видал королевских кумовьев.Пылая и дрожа от гнева, Тристан схватился за кинжал, но топор был уже в руке палача, словно сам туда прыгнул.—?Да схватите же его наконец! —?крикнул Тристан, но солдаты не сдвинулись с места. Храбрость солдат принято преувеличивать, дабы лестью разбудить в них честолюбие, но правда такова, что солдат есть существо, привычное не столько к воинственности, сколько к подчинению, а Тристан в глазах гвардейцев уже несколько подрастерял грозный ореол власти. Звериным чутьем он и сам это понял, как понял и то, что сейчас ему предстоит схватиться с палачом один на один. Даже если он заставит солдат схватить Анриэ Кузена, те уже не забудут мгновения его слабости.Не станем утомлять мужскую и пугать женскую половину читателей описанием кровавого боя. Меч грозен в руке дворянина, но топор?— поистине страшное оружие в руке любого, кто умеет с ним обращаться, будь то лесоруб, мясник или палач. Топор?— орудие гнева крестьянина и городской бедноты, топор?— вершитель закона и беззакония, земной и небесной справедливости. Под натиском палача Тристан пал, и свет навсегда погас в его тигриных глазах.—?Вас всех повесят за то, что вы стояли и смотрели,?— сказал палач, когда поверженный королевский фаворит упокоился в пыли. Других слов не понадобилось: через час пожар бунта распространился по предместьям, как будто Париж был пикардийским кустарником в долгую засуху, а смерть Тристана?— спичкой, которую бросила рука озорника. Тело королевского любимца разорвали на части и таскали на пиках и палках, громили винные лавки, убивали судей и сборщиков налогов, поджигали дома ростовщиков и поносили короля на чем свет стоит.Улицы давились баррикадами, король поспешно удалился в Плесси-ле-Тур, куда несли печальные вести гонец за гонцом. То один, то другой вельможа, чье городское поместье подвергалось опасности, просил ввести в Париж шотландскую гвардию, но король молчал и выжидал. Людям его склада ума, то есть, интриганам и махинаторам, невозможно вообразить, что внезапные порывы народной души бывают движителем истории не менее сильным, чем решения людей, облеченных властью. Он искал руку соперника за этим восстанием, перебирал в уме, кто из графов и герцогов мог бы находиться по другую сторону шахматной доски, каковой он видел восставший Париж, и отказывался верить, что восстание разгорелось лишь из-за того, что палач устал быть палачом и сделался гражданином.От этих сомнений и от горя у него разыгралась болезнь. Напрасно суетился у ложа верный Оливье, напрасно расточали врачи свое искусство и заламывала руки Анна де Божё?— ?вселенский паук? скончался, успев ещё назначить Анну регентшей при ее малолетнем брате.Эсмеральда и Пакетта Шантфлери бесследно исчезли в недрах Двора Чудес. Рассказывали, что Эсмеральду видели несколькими годами позже среди андалузских цыган; белой козочки при ней уже не было, но была старуха, к которой Эсмеральда относилась нежно и почтительно, как дочь к матери, и невероятно уродливый горбун, которого она называла своим братом.Палач Анриэ Кузен получил полную амнистию?— как, впрочем, и все восставшие: регентше Анне требовалась поддержка Парижской коммуны против Людовика Орлеанского, пожелавшего перехватить регентство. Анриэ возглавил парижское ополчение. Он храбро сражался под знаменами Анны в войне, которую потомки назовут Безумной.Феб ле Шатопер погиб на той же войне. Прекрасная Флер-де-Лис ушла в монастырь.Пьер Гренгуар сделался-таки драматургом. Записи Парижской коммуны о торжествах по случаю коронации юного Карла содержат упоминание о том, что он написал мистерию для этого праздника, он же ее поставил и получил деньги за написание, постановку, а также на оплату всех необходимых расходов. Джали, по всей видимости, осталась вместе с ним.Тело Клода Фролло нашли под колокольней. Неясно было, то ли он спрыгнул, то ли был сброшен, то ли сорвался сам?— но в те времена люди, щепетильные к религиозным тонкостям, не рискнули похоронить его в освященной земле, и закопали на участке для самоубийц.