I. When break all inside and outside (1/2)
Больше всего Чоноп любил движение. А еще больше он любил танцы.
И когда у него это отняли, на первых ступеньках осознания и принятия этого, жизнь для него потеряла не только смысл. Потому что одну истину можно заменить другой. Если захотеть и постараться.Но для Чонопа утратило значение почти все вокруг. Исчезли цвета, наполняя окружающий мир, сузившийся и сжавшийся за какие-то дни и недели, безжизненным серым, музыка перестала звучать с той ясностью, что раньше, как и передавать то, что было импульсом срываться с места и танцевать.
Дышать, дышать, дышать и почти задыхаться новыми движениями.А теперь Чоноп задыхался по-настоящему. Хватая ртом воздух, вытирая слезы, от которых не успевала высыхать больничная подушка, сжимая в руках смятые края белой, отвратительно-белой, простыни, от которой уже устали и глаза, и пальцы, тихо и беспомощно крича в коридорах своего сознания, таких далеких от коридоров травматологической клиники, где с поразительной точностью, не опоздав ни разу за те три месяца, что Мун здесь находился, появлялся, сворачивая в его палату, Ким Химчан.Поначалу для Чонопа не имело значения ничего, что происходило вокруг, после того, как он очнулся в комнате с белыми стенами, с кислородной маской на лице и без способности пошевелить даже пальцами на ногах, не то, чтобы сделать шаг. Но потом, когда в свете приглушенных ламп, за стеклами кабинетов и реабилитационных комнат он понял, что всегда чувствует присутствие Химчана, того самого, который был единственным (потому что больше некому), кто не уставал донимать врачей расспросами и просьбами сделать все возможное, чтобы Чоноп поправился.
Но он не поправился, что бы врачи не делали.Проходили недели, вслед за одной томографией шла другая, за рентгенографией - томография, но постановка диагноза и на этом не заканчивалась. Врачи проводили бесчисленные неврологические обследования, чтобы определить тяжесть повреждения после перенесенной травмы вследствие несчастного случая, и вместе с этим – ориентированную длительность восстановления. Чоноп все это время почти не реагировал на происходящее, погружаясь куда-то в себя, и тем самым отдаляясь от окружающего мира, частью которым он, как ему казалось, переставал быть.
Химчану было больно видеть все это. И ужасно больно чувствовать, что Мун даже не пытается бороться, и вот-вот отпустит его, Химчана, руку, хотя он изо всех сил старается вытащить Чонопа из той дыры, куда его затягивает и эта травма, и ее последствия.
Больше всего Химчану хочется повернуть время назад, и сказать Чонопу, чтобы тот не спешил тогда, чтобы всего лишь посмотрел по сторонам, необдуманно шагая на дорогу, не замечая ни горящего впереди красного, ни несущегося на большой скорости внедорожника.
А ведь Мун всего лишь хотел успеть. Всего лишь хотел хотя бы раз прийти во время, особенно в такой день, по своему особенный, а после этого сменивший цвет в календаре с красного на черный.Спустя пару часов в тот же день, когда первый шок прошел, и Химчан слушал врача, который проводил операцию, то он только начинал собирать по кусочкам надежду.- Я не уверен, но могу предполагать, что у вашего друга частичное, а не полное поражение спинного мозга.Фраза звучит для Химчана чем-то вроде проблеска или искры в кромешной тьме, что окутала его за последние больше чем четыреста минут.- Не полное, а… - медленно переспрашивает Химчан, и тут же получает более чем разъяснительный ответ:- Когда врачи применяют термин «частичное», а не «полное», чтобы описать площадь поражения спинного мозга, то это очень важное отличие, потому что многие пациенты с частичными поражениями спинного мозга могут восстановиться, чего нельзя сказать о пациентах с полными повреждениями.Химчан сжимает губы и вглядывается в бейджик с выгравированными именем и фамилией мужчины, и совершенно не знает, нужно ли ему радоваться от того, что он услышал, или еще слишком рано.- При частичном повреждении спинного мозга, которое еще называют частичной травмой, - продолжает врач, аккуратно беря Химчана под локоть и подводя его к приоткрытой двери в палату Чонопа. - Спинной мозг может передавать некоторые сообщения в головной мозг и из него.Врач ненадолго замолкает, позволяя привыкнуть к совершенно другому Мун Чонопу, которого Химчан видит сейчас перед собой. Его лицо покрыто порезами и ссадинами на висках, лбу, переносице и на уголках губ, и кожа бледная-бледная, кажется даже, что она сливается с белизной больничных одеял.- По той причине, что я уже назвал, - голос того, кто вернул Чонопу способность хотя бы дышать, вырывает Химчана из поглощающего тишины, и развеивает ощущение надвигающихся стен. - Пациенты с частичным повреждением спинного мозга обладают некоторой чувствительностью и, возможно, некоторыми моторными функциями ниже пораженной области.
Взгляд Химчана на секунду загорается, но готовый сорваться вопрос опережают еще одни режущие слова:- Но это не исключает параплегии, - и тут же следует пояснение: - Поражения спинного мозга, затрагивающего только нижнюю часть тела.Химчан до боли кусает губу, и с силой подавляет слезы, которые неприятно щиплят глаза в уголках глаз, после чего все же кивает, выражая этим и понимание, и благодарность. Сейчас он просто не может думать ни о чем больше, кроме Чонопа, и когда врач покидает палату, Химчан сразу же кидается к постели, и аккуратными касаниями пальцев водит по руке Чонопа, где выпирают совсем белые костяшки пальцев, стирая при этом неприятно мокрые и соленые дорожки на щеках.* * *
Приходит в себя Чоноп лишь спустя трое суток, а адекватно воспринимать реальность начинает лишь через неделю, но и этого Химчану достаточно, когда он видит, как веки Муна неуверенно поднимаются вверх и опускаются вниз, в первые дни, когда тот приходит в себя. На его губах тогда даже появлялась слабая улыбка. Просто от осознания того, что он видит перед собой знакомое лицо. Лицо Химчана.Это уже потом, услышав про потерю способности передвигаться, о возможных болях и сниженной чувствительности, только тогда улыбка стала появляться на лице Муна все реже и реже.
Потому что он не мог ходить.
А казалось бы, что может быть легче?..Просто ходить, даже не танцевать и не бегать. Этому ведь учат еще в детстве.Просто ходить.
А Чоноп не мог.Но улыбаться он перестал лишь до тех пор, пока Химчан не сказал ему со всей твердостью и уверенностью, что была у него в тот момент, что он его не бросит, что постоянно будет рядом, и что сделает все, чтобы все снова было как раньше.
Но «как раньше» быть не могло, даже если бы Химчан приложил все возможные и невозможные усилия. Да и зависело все вовсе не от Химчана. Но он все равно пытался делать все, что мог. Он постоянно был рядом, он поддерживал и был единственным, кто поначалу заботился о Чонопе, наплевав на самого себя. Потому что семьи у Муна не стало еще пару лет назад. И сейчас Химчану было особенно важно то, чтобы тот понял, что можно продолжать жить и так. Даже после того, что случилось. Даже несмотря на неспособность сделать ни твердые, ни хоть какие-нибудь шаги, не говоря уже о бывших сродни чему-то неотъемлемому, движениях танца и брейка.Когда-то очень давно Чоноп учился делать flare и windmill*, а теперь… теперь он хотел всего лишь подняться с постели и почувствовать ступнями холодный больничный пол. А потом уже сделать шаг. Хотя бы один. Почти невесомый. Шаг. Это ведь совсем не много…Но врачи дали разрешение на физические упражнения не сразу. Нужно было подождать, пока срастутся переломы. Когда Чоноп только приходил в себя, он не перечил, а потом все вдруг как-то в один момент меняется, и когда Химчан силком тянет Муна каждый раз с постели, чтобы тот попытался пройти пару метров, он вдруг понимает, что ему самому надоело это отсутствие ритма. И он пытается, сразу ставя целью один метр.
Ему кажется, что получится. Непременно получится, потому что Химчан рядом.
Но Чоноп падает на постель каждый раз, когда только пытается подняться. Руки Химчана его удерживают. И заставляют стараться еще и еще.А Чоноп делает это только ради него, Химчана. Совсем не ради себя. Просто он должен сделать хотя бы что-то, чтобы то, что делал Химчан – было не зря.У Чонопа все дни заняты лишь одним – мыслями. Бесконечными потоками мыслей об одном и том же. Он старается принять то… Принять последствия… Принять, принять…Сколько Мун не пытается сдерживать слезы, понимая, что теперь – все не так как раньше, у него не получается. Потому что он частично все еще там, в прошлом. В том прошлом, где он может танцевать, обгонять Химчана в очередном забеге на какой-нибудь дурацкий спор, выигрывать дэнс-баттлы и просто подниматься по лестнице на последний этаж колледжа с выходом на крышу.
Но это прошлое теперь далеко. Ужасно далеко, и осознавать что к нему нет возврата – больно до дрожи, жо криков и истерик. В это просто не хочется верить.А взять себя в руки – еще сложнее, чем просто перестать думать о том, чего у него, Муна, возможно никогда и не будет.