Обрезанные крылья. Фридрих Браун (1/1)

Я не помню точно, сколько прошло времени с тех пор, как я смотрел на календарь. Думаю, что не меньше десяти лет. Я и на часы сейчас забываю смотреть.Сколько мне сейчас - девяносто, больше? Я не знаю. Смерть долго не шла за мной, теперь же я чувствую ее приближение и зову ее - с надеждой и страхом. Что, если ничего не изменится для меня, добровольно отвергшего заветную мечту...Я как сейчас помню тот день, последний по-настоящему счастливый день моей жизни. Нет, радовался я и после - когда случалось уцелеть в боях, когда женился, когда взял на руки своего новорожденного сына, - но счастьем это уже не было.Я прибыл в Алжир раньше своих товарищей, чтобы отправиться оттуда в долину Конго. Там была уже готова шахта, из которой запустили бы наш снаряд, земные дела я уладил, завещание написал, попрощался с родными, оплакивавшими меня, как покойника - нет, мне было жаль их, но я вовсе не думал, что еду на смерть! А даже если и так, разве не достаточная ли это плата увидеть то, чего до меня не видел ни один человек? За честь увидеть Землю со стороны, прекрасным небесным светилом - какой видит ее, наверное, Господь во славе своей?Я оставил свои вещи в гостинице и вышел пройтись. Африканский город был весь белый - песок, здания, одежда людей, на этом фоне почти черными казались редкие пальмы. Я бродил по улицам, думая о том, какой будет та сторона Луны - возможно, похожей на этот южный берег. До нее еще надо добраться, но разве мы, четверо здоровых молодых мужчин, готовых к испытаниям, не справимся? Не проложим дорогу для новых энтузиастов? А люди вокруг и не подозревали, что через две недели на Земле начнется иная эра!И тут ко мне подошли двое, одетых по-европейски, спросили, я ли Фридрих Браун, и, получив утвердительный ответ, предложили вернуться в номер. Я искренне не понимал поначалу, чего от меня хотят, я даже не разобрал толком их должностей. Я решил было, что нарушил какие-то местные правила и готовился к штрафу (ну как еще можно наказать человека, через пару недель добровольно покидающего Землю?).Они начали издалека - а вот знаю ли я своих товарищей по полету? А не разговаривал ли я на политические темы с Вудбеллом, например? Ах, он просто врач? Так он прежде всего англичанин. Да, и О'Теймор подданный Великобритании, а Корецкий поляк, Польское царство-то в составе России, а с кем Россия заключила ущемляющий наши права союз? С Францией, например, с родиной братьев Ремонье. Да интересуетесь ли вы международной обстановкой, герр Браун?Да есть ли в вас патриотические чувства, герр Браун? Да немец ли вы вообще, герр Браун?Я растерялся. К сожалению, у меня всегда был слишком мягкий характер - я с детства мог проявлять чудеса работоспособности,вынести серьезные испытания и лишения, но не выдерживал, когда на меня давили. Меня бесполезно было бить или наказывать, требуя выполнить что-то, но стоило взрослым начать методично читать мне мораль, я сдавался.Так и в тот день в гостинице я дрогнул. Начал спрашивать, к чему все это, убеждать, что через две недели ничего из сказанного уже не будет иметь значения, ибо мы впятером перестанем быть гражданами Земли.

- То есть как - мы впятером? Земля-то останется, герр Браун! На вашей родине останутся миллионы немцев, а в любой момент - ну не так же вы недальновидны, чтобы это отрицать? - может начаться война. И как же на патриотическом духе германцев скажется тот факт, что их соотечественник полетел в космос с врагами?

Лед был сломан, я уже не знал, что им возразить. Потом, тысячи и тысячи раз прокручивая заново это разговор в голове, я находил остроумные и убедительные аргументы, но тогда я просто смолк. Покорно выслушал напоминание, что у меня живы еще родители, сестра, брат. Родители-то совсем старенькие! Их и так почти убил мой отлет, а что с ними будет, если начнется война и все вокруг будут трепать имя их сына, напоминать, с кем он братался ради смертельного и бессмысленного полета? Вот кто я по профессии, кстати? Ах, учитель в школе? Кого я собираюсь учить на Луне?Я еще и астроном-любитель? Так и О'Теймор астроном, зачем в экспедиции второй? Знаю ли я, сколько знаменитых современных ученых убеждены в провале нашего проекта? Ну, например... и они начали сыпать именами. У экспедиции нет никаких шансов, никаких! И даже если снаряд каким-то чудом не разобьется при падении, с Луны невозможно связаться с Землей, и улетевшие будут обречены на медленную мучительную смерть. Хорошо энтузиасту О'Теймору - он стар и рискует разве что несколькими годами. А остальные?Мне было двадцать семь. Я и вправду рисковал целой жизнью.После нескольких часов обработки я сдался. Я пообещал живым в землю закопаться, лишь бы от меня отстали. Мои безымянные собеседники, чьих должностей я так толком и не узнал, переглянулись и сообщили, что таких жертв от меня никто не требует, достаточно просто сейчас же дать телеграмму об отказе, мне даже не нужно встречаться с друзьями лично.Я отправил телеграмму с ощущением, что все это происходит в бреду или во сне. В номере меня уже ждал журналист местной газетенки - и откуда эти проныры так быстро все узнают, интересно? Он сунулся ко мне с блокнотиком и карандашом, заверещал что-то, спрашивая о причине моего столь неожиданного отказа. И тут я сообразил, что рекламировать внезапно проснувшийся германский патриотизм я не обещал. Глядя в глаза журналисту, я сказал и повторил, что предпочитаю умереть на Земле, причем значительно позже, чем мои товарищи на Луне. Смешная и бесполезная попытка бунта.Этот ублюдок меня еще и сфотографировал.Последующие дни слились для меня в одну мутную пелену. Я в тот же день сел на пароход и отплыл в Италию, билет мне принесли в номер - видимо, чтобы я по пути не вздумал заехать в Марсель, где находились мои друзья. Я не искал встречи с ними до отлета, но и так слишком хорошо представлял их реакцию. Будто наяву виделось мне, как презрительно усмехается Фарадоль, как по-британски сдержанно опускает голову Вудбелл, как вздыхает старик О'Теймор и как изумленно, не веря в происходящее, распахивает свои голубые глаза Корецкий.

Правда, с Томасом мне все же пришлось поговорить. Он разыскал меня в Риме, выскочил из экипажа, когда я подходил к гостинице, убеждал, объяснял, расспрашивал... а я ничего толком не мог ему ответить. Я уже знал, что некий смельчак вызвался заменить меня в полете, и, кажется, я понял, что это был за смельчак. Из окна экипажа выглянула на мгновение девушка,взгляд на которую наверняка заставил биться сильнее не одно мужское сердце. Бедняжка, она страшно боялась, что Томас меня переубедит. Но этого не случилось.В день отлета дрогнула земля, поднялись волны над Средиземным морем и над Атлантикой. Грохот, переходящий в долгий стон, пронесся над миром. Люди выбегали на улицы, глядя в небо, будто могли разглядеть удалявшийся снаряд, астрономы не расставались со своими телескопами, а я лежал в номере, заткнув уши и зажмурив глаза, и проклинал свою нерешительность и трусость.Приходили ко мне братья Ремонье, уговаривали полететь с ними во втором снаряде, расписывали, какой пример мы подадим остальным энтузиастам, рассказывали о существующих в мире группах, готовых пойти по проложенному нами пути... а я смотрел в окно и гадал, просто так ли стоит напротив гостиницы случайный прохожий, или же он следит, не соглашусь ли я полететь с французами.Орвилл, старший брат, долго не принимал моего отказа, убеждал, упрашивал, тогда как Поль сразу понял, что это была бесполезная затея. Он насмешливо пожелал мне долгой и спокойной жизни и демонстративно не подал руки напоследок.Через несколько дней снова чудовищный взрыв сотряс Африку, и снова я сидел в номере, закрыв уши руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Знаете ли вы, как это - дважды разорвать сердце, с кровью вырезая оттуда мечту? Я - знаю.Моя подзорная труба ждала меня дома, в обсерваторию я больше ходить не осмеливался. Я помнил, какую шумиху подняли газеты по поводу моего отказа, и не удивился бы, если бы на улице мне плевали вслед, как трусу и предателю. Но на меня не обращали особого внимания. Все же за Луной я предпочитал следить из собственного дома.Следующие несколько месяцев были для меня адом. Я знал, что Ремонье, скорей всего, погибли. Но уверенности в этому меня не было. Что, если они просто пострадали при падении и могли бы быть спасены, если бы с ними полетел я? Что, если они рассчитывали траекторию с учетом моего веса, и я погубил их своим отказом?И что с моими друзьями там? Я мысленно был с ними, я во сне и наяву видел раскаленные Солнцем лунные плоскогорья. Я смотрел в подзорную трубуи чертил маршрут через Центральный залив, я пробирался вокруг Эратосфена, поднимался на лунные Карпаты и спускался к Морю Дождей. Я представлял себе немыслимый зной днем и свирепый мороз по ночам. Мне снились товарищи, изнемогающие, обессиленные, они попадали под обвалы, срывались в пропасти, тянули оттуда руки... но я не мог прийти им на помощь.

Иногда же мне казалось, что у них все хорошо, что они вполне успешно проходят путь, сейчас они уже на тридцатой широте... сороковой, пятидесятой... вот и Море Холодов позади, и наверняка там, где они находятся сейчас,можно дышать. А на другой день мне живо представлялись ужасы пути, и все повторялось заново.Так тянулись месяцы. Через полгода после старта, когда по моим подсчетам у экспедиции должны были закончиться запасы воздуха, мне стало спокойнее. Мои друзья либо добрались до безопасных мест, либо мертвы - и я могу не гадать, в какой же точке видимой стороны Луны они сейчас находятся. Через полтора месяца иссяк бы и запас воздуха у братьев Ремонье - на случай, если они все же остались живы.

Я спрятал подзорную трубуна чердак. Покой, мертвый и безнадежный, снизошел в мою душу. Погибли мои друзья или нет, я уже ничего не мог поделать.Вскоре, как и предсказывали, началась война. Сначала полыхнуло на Балканах, затем огонь пошел в обе стороны по Европе. Я ушел на фронт в первые же дни, мне никто не воспрепятствовал, хотя я опасался, не выставят ли меня английским шпионом. Но все прошло благополучно, меня отправили на Западный фронт. Война не оставляет много времени на раздумья, лишь иногда, после особенно тяжелых сражений, я скрежетал зубами - пусть бы они там в лепешку разбились, проклятые англосаксы! А случалось и так, что ночью я видел скользящую в разрывах туч Луну, такую мирную и спокойную, и думал, что моим товарищам там хорошо, и что они точно выиграли, отправившись прочь от озверевшего человечества.Незадолго до Катастрофы мне прострелили колено, причем так, что война для меня была закончена. А после извержения она и впрямь закончилась, мир был подписан только полгода спустя, но боевые действия прекратились практически сразу.Мало что осталось от моей страны, великой империи больше не существовало, а огромное количество прибывших из Нового света эмигрантов усиливало общую нищету ибезработицу. В этом мире нужно было что было сил выплывать на поверхность, а не убиваться из-за упущенной когда-то мечты. Жаль, что не нашлось человека, способного снова объединить Германию и дать ей подняться... но думать об этом тоже было некогда. Я женился на своей школьной любви, которая когда-то мне отказала (во многом поэтому я в свое время и ударился в науку). Герти овдовела, ей нужна была поддержка, я же надеялся заново найти какой-то смысл в жизни.С работой мне наконец-то повезло, я получил место в столярной мастерской, потом у нас родился сын, и в суматохе будней мысли о Луне отодвинулись куда-то на расстояние ее орбиты. Из-за огромных облаков пыли постоянно случались неурожаи, на востоке Европы, говорят, изменившийся климат принес такуюбескормицу, что люди ели лебеду, а иногда и друг друга. У нас до подобного не доходило, новремя и вправду было непростое, чудо, что нам с женой удалось выплыть и сохранить детей.Правду сказать, я почти не видел, как они росли - работать приходилось буквально круглые сутки. Как и все ребятишки того поколения, они словно чувствовали, что родителям и так нелегко, и не доставляли особых хлопот. Лишь однажды перепуганный сын подал мне записку, в которой учительница жаловалась, что он сорвал урок. У меня как на грех выдался более чем неприятный день на работе, нам грозили урезать заработок (хотя куда там было его урезать), поэтому я совершил поступок, за который стыдно до сих пор, - сорвал зло на ребенке и оттаскал его за уши, а потом уже отправился разбираться к учительнице. Она скорей испугалась моего угрюмого вида, чем была сердита на сына, и даже кинулась его оправдывать:- Что вы, герр Браун, он у вас хороший мальчик, но вот именно сегодня вошел господин директор и увидел... Меня никто не слушал с задних парт, никто, потому что ваш сын читал им книгу прямо во время урока, а потом еще и возражал, что книга интересная, а ее надо было срочно вернуть... Но они же должны учиться, а не Жюль Верна читать вместо учебного процесса!- Кого? - переспросил я.- Жюль Верна, "Из пушки на Луну"... что с вами, герр Браун?Не знаю, какое было у меня в тот момент лицо - я еле пробормотал вымученные извинения и выскочил на улицу. К счастью, уже темнело, и редкие прохожие не могли видеть, что взрослый мужчина плачет, будто только что пережил смерть близкого человека.Я так и не нашел мужества попросить у сына прощения. В этом тоже моя вина, моя неискупимая вина - что дети выросли такими же обывателями, как и все их поколение. Впрочем, они по-своему счастливы...С женой у нас не получилось особой душевной близости и к старости мы разошлись совсем. Не стоило мне тащить другого человека в собственную одинокую одержимость. Впрочем, ей тоже нужна была просто поддержка, и, хотя муж из меня был никакой, с ролью добытчика и защитника я худо-бедно справлялся.От государства мне все же назначили пенсию, хотя все десятилетия муссировались разговоры о минимизации социальных выплат - время трудное, видите ли, последствия войны, вулкан, климат, обратная эмиграция... В политике тоже шли какие-то процессы, возможно, бурные - у меня просто не было ни времени, ни возможности этим интересоваться. Все равно это было вверху, как раскачивающиеся в лесу кроны вековечных деревьев. А у нас, внизу... мы были и остаемся плесенью, увы. Не только для власть имущих, но и по образу жизни.Оставив наконец работу (правду сказать, в том возрасте, когда и сил уже не остается), я обрел огромное количество свободного времени. Это и оказалось моим проклятием. Я будто бежал от воспоминаний все эти годы, бежал изо всех сил, или колотился в закрытую дверь, и вот она распахнулась, а за ней оказалась пустота. В молодости я не решался говорить с другими людьми о нашей экспедиции, сейчас же никто об этом не помнит, а многие и вовсе не знают. Да что наш злополучный полет! Уцелей Роберт Скотт в снегах Южного полюса, он бы сейчас пустил себе пулю в лоб. Люди не имеют понятия, где это - Антарктида, и зачем она вообще нужна.Я жил, не осмеливаясь озираться вокруг себя, и теперь остался в одиночестве. Я не могу считать себя выше окружающих, они хотя бы не совершили предательства, как я... но никому из них просто в голову не пришла бы мысль об исследовании других миров. Даже мой собственный сын, когда-то читавший из-под парты Жюль Верна, теперь даже не держит дома книг. Они в хозяйстве лишние.О, знать бы наверняка, что я потерял, отказавшись от полета! Знать бы, что с моими друзьями там, на серебряном шаре! Я часто вижу их во сне, вижу молодыми - значит ли это, что они давно погибли и потому не состарились? Я шепчу их имена, переиначивая на библейский лад - Фома, в чудо не уверовавший, Иоанн, в пустыне вопиющий, Петр, от учителя отрекшийся... но это я тщетновопию в пустыне, я не поверил когда-то в достижение чуда, я отрекся от учителя. Я Исав, предавший первородство за похлебку, я ангел Лаодикии, что оказался ни холоден, ни горяч. Я выбрал землю, и отвернулся от звезд, предпочел долголетие и потерял бессмертие. Я своим отказом отрубил первую ступень ведущей в небо лестницы Иакова. Ведь наша экспедиция должна была статьпервой в ряду других, если бы не моя трусость, нашлись бы и еще энтузиасты, которые проложили бы путь к звездам, разработали корабли, для путешествий к иным мирам... но что толку мечтать? Люди вечно будут прозябать на своей усталой планете, глядя на грязь под ногами. А у меня была возможность хотя бы перед смертью увидеть небеса во славе своей, и я сам оттолкнул ее.Но если мои товарищи все же добрались до той стороны? Если там сейчас заря новой и более счастливой человеческой цивилизации? Что там с Томасом и его возлюбленной... но ведь с ними были те двое, смирились ли они со своим одиночеством, не разыгралась ли там кровавая драма? А если бы я полетел, смог бы я их урезонить, или же, как оголодавший самец, включился в борьбу за единственную женщину?Однажды, когда я еще ходил в церковь, мне попался в молитвеннике клочок бумаги с такими словами: "Господи, дай мне душевный покой, чтобы принять то, что я не в силах изменить, смелость изменять то, что могу, и мудрость отличать одно от другого". Когда-то мне недостало смелости, сейчас покоя... а мудрость? Может быть, я могу что-то изменить сейчас? Хотя бы добраться до долины Конго и умереть около нашей шахты? Но нет, я еле выхожу из дома и с трудом удерживаю в скрюченных пальцах перо.

Иногда мне снятся странные и пугающие сны. Вижу я Берлин в развалинах, Дрезден в огне. А однажды мне снилась Луна, как я представлял ее - безжизненные равнины, скалы, палящее солнце на черном бархатном небе, и дряхлый старик, который в одиночестве едет в нашей машине по этому жуткому ландшафту. Может быть, это я? Может быть, когда мой дух покинет тело, я должен буду пройти путь, на который не рискнул встать вместе с друзьями?Моя жизнь поделилась на две части, и первая была стремлением к несбыточному, а вторая - тоской об утраченном. Простят ли меня братья мои на лунном шаре, свижусь ли я с ними - мне неведомо. Сколько времени прошло, я тоже не знаю. Страшно это - жить сперва мечтой недосягаемой, а затем мечтой разбитой.Господи, дай мне душевный по...