Летопись четвёртая. (2/2)
Девушка замотала головой и ничего не ответила. Только тихий смех донёсся до ушей царя.- Насмехаешься надо мной?! – рассердился царь. – За такие шутки я и казнить могу!
- Не гневайся, государь, и пощади меня, - тепло ответила ?Макошь?. – Я же для тебя старалась. Чтобы позабыл ты хоть на мгновенье грусть-тоску свою.
- Федя?! – воскликнул Иван Васильевич, дивясь на своего опричника. – Нешто ты решил скоморохом заделаться?!- Я, государь мой, - Басманов снял маску и улыбнулся. – По сердцу ли тебе мой подарок?- А я думаю, куда ты запропал? Или обидел я тебя чем, что ты не пришёл сегодня? - засмеялся царь. – А ты в бабское платье нарядился. И не срамно тебе так расхаживать?- Не срамно, государь. Что ж охального, коли тебе в радость? - ответил Басманов и положил руки ему на плечи.- Не искушай судьбу, Федя. Не играй со мной, а то я могу и… - начал было царь, но Фёдор, вцепившись пальцами в его богатое, вышитое золотыми нитями облачение, горячо зашептал:- Сладок плод запретный, государь мой, Иван Васильевич. Много дней провёл я перед иконами в молитве, чтоб Господь услышал меня и избавил от сердечной муки. Да, видать, не дано мне вырвать любовь мою из сердца. Сколько не взывал я к всевышнему – всё зазря. Нет мне вспоможения от греха моего богопротивного. Мне теперь всё едино. Хочешь люби таким, а хочешь убей. Всё приму с радостью. Не тяни только, ибо во хмелю я сейчас, а как протрезвею, сам на себя руки наложу. Не смогу появиться пред твоими очами после исповеди своей. Жизнь моя в руках твоих, государь.
- Знаю я про недуг твой, - отозвался царь. – Ибо сам я грешен вместе с тобою, Федя. И уж если казнить одного, то и второго умертвить придётся…Опричники веселились до утра, распевая песни и напиваясь ещё больше. А правитель и кравчий, уединившись в царской опочивальне, предались любовной страсти.
Толкнув на постель Фёдора, Иван Васильевич принялся стаскивать с него одежду, приговаривая:- Не к чему тебе в женское платье рядиться. Получше убранство найдётся.- Одеяние Адама мне больше подойдёт, государь? – осклабился Басманов и призывно провёл языком по губам, без стыда глядя на царя.
- А коли и так, - ухмыльнулся Грозный.
Ночь была тёмной и холодной, но в покоях Ивана Васильевича было светло от горящих свечей и жарко от дыхания двух любовников. Распластанный под царём и покрытый потом Фёдор послушно принимал в себя его мужское естество и вздрагивал при каждом толчке. Его губы саднили от алчных поцелуев, на шее, ключицах и плечах алели синяки от укусов и засосов, запястья ныли от цепких пальцев полюбовника, но Басманов, как заведённый, повторял:- Ещё, государь, молю, ещё…
И Иван Васильевич не в силах был отказать, когда Фёдор настолько соблазнительно смотрит на него и извивается на перине. Его стоны и вскрики ещё больше распаляли царя, который брал его снова и снова. Фёдор знал, что поутру он и ходить-то нормально не сможет, но ему было всё равно.
Любовь царя такая: грубая, властная, собственническая, даже какая-то животная. Басманов ощущал больше боли, чем наслаждения, но он ведал на что шёл и радовался этому. Не девка же он, в конце концов, чтобы всякими телячьими нежностями голову забивать. Он опричник, тот, кто отправляет людей на верную смерть, лишь только заподозрив измену, и нет в его душе сочувствия даже к самому себе. Услада болью – вот его удел, объятья государя – его отчий дом, и жена он теперь царю своему, и слуга, и любовник.До самого рассвета Иван Васильевич пользовал Фёдора, как с игрушкой забавлялся, поворачивая его то так, то эдак. Басманов без слов разгадывал, что тот хочет получить, и исполнял любое желание, дабы угодить. Грозный сознавал, что иной раз Фёдору чересчур уж больно, но тот слова не молвил супротив и не попросил пощады, лишь улыбался и руки к нему тянул, приговаривая:- Государь мой, месяц мой ясный, Иван Васильевич…К обедне они явились вдвоём. Царь был величественен и суров, как всегда, а у Басманова под глазами круги чёрные залегли. Да и шёл он не так, как обычно: еле-еле ноги передвигал и за поясницу держался. Но при этом не мог он скрыть торжества своего. Кичливо взирал Фёдор теперь на недавних друзей своих, давая понять, что не ровня они ему отныне, выше их он поднялся, рядом с царём теперь не только на коне разъезжает, на клиросе поёт и на пирах сидит, но и в опочивальне сном сладким убаюкивается.
Оттоле царь и опричник не скрывали связь свою, да никто и не выскажет неудовольствие прямо, если только жизнь не дорога. Обычным делом стали их прилюдные поцелуи, объятья и взгляды бесстыжие, а стоны непристойные, доносившиеся из покоев Ивана Васильевича, вскоре никого не удивляли. Днесь косо смотрели на Фёдора и называли за глаза: ?царёв любовник?.
Сии новости быстро достигли ушей и глаз царицы. Вот уж рыдала она горючими слезами, билась головой о стену, порывалась выцарапать глаза сопернику своему, что увёл супруга, но Годунов её успокаивал как мог. Он уговаривал Марию Темрюковну утешиться и быть благоразумной. Негоже перечить царю и ревность свою выпячивать, ибо тем самым рискует она ещё больше оттолкнуть Ивана Васильевича от себя. Царица поплакала несколько дней, да и остыл её гнев. Но обиду великую затаила она на весь род Басмановых, выжидая момента, когда сможет опрокинуть их.Фёдор только посмеивался над несчастной Марией Темрюковной и не чуял, что у царя на него свои замыслы.