XV (1/1)
Туман – снова другой. Не клоками.
И не пеленой золотистой. Густой, влажный, черный.
И вокруг черно. Где небо, где море – не разобрать. Но две соседних улицы освещены ярко, снует по ним нарядная публика – голоса, смех. Ни дать ни взять лондонский Сити! Мачты голые. Причудливо переплелись снасти. Разноцветные флажки, фонарики. Застыли неподвижно – ни ветерка. Слава Богу! Значит, можно вздохнуть спокойно. По крайней мере, пока. Можно насладиться балом.
Подумать только – все танцы!
Она обещала – все танцы. А потом… Потом… Должен сказать, я поступал несколько легкомысленно, не заглядывая в будущее дальше, чем на час-другой. Я думал о том, как буду танцевать с мисс Чамли кадриль, и аллеманду, и вальс, и котильон. Представлял, как поражу ее остроумием и свежестью суждений, как мы будем беседовать обо всем на свете, с изумлением и радостью замечая, как сходятся во всем наши взгляды и впечатления – словно мы знаем друг друга всю жизнь, да и может ли быть иначе, если мы предназначены друг для друга? Я думал о том, как буду глядеть в ее небесные глаза и ловить чарующие звуки ее голоса…
Но я не думал о том, что в конце вечера…
Боже правый, да я и сам толком не знал, что будет в конце вечера! Знал только, что мое чувство к этой удивительной девушке сильнее и глубже всего, когда-либо мною испытанного. Невероятно! Еще вчера я считал себя человеком рассудка, еще вчера был твердо убежден, что любовь с первого взгляда, coup de foudre* – не более чем поэтическая выдумка, которая годится разве что для сентиментального представления на театре. И вот… Замечу еще одну поразительную вещь. Разлука с Мэрион, во время которой я успел вторично побриться, облачиться в бальный костюм, привести в порядок свою шевелюру… С ужасом я подумал о том, чтозапекшаяся рана на моей несчастной голове слишком заметна – какое отвращение должна была испытать прелестная мисс Чамли! Конечно, лицо у меня не обезображено оспинами и волосы мои имеют приятный каштановый оттенок, а не вызывающий рыжий, я вполне могу назвать себя привлекательным человеком, и все же… Впрочем, все это вздор! Так вот, наша разлука продлилась недолго, но показалась мне вечностью, я не мог дождаться мгновенья, когда снова увижу моего ангела. И однако теперь я не могу восстановить в памяти тот момент, когда сэр Генри в сопровождении своего семейства ступил на нашу палубу. Словно туман, окутавший все вокруг, поглотил и меня. Словно я впал в забытье… И очнулся лишь тогда, когда оркестр с ?Альционы? бодро грянул ?Боже, храни короля?**. Я вдруг обнаружил, что – о чудо!– стою рядом с Мэрион. Губы мои шевелились и даже издавали звук – я пел гимн, сам того не осознавая! Слова, знакомые с детства, вырывались из груди непроизвольно, без всякого усилия. А то, что я услышал… О, это было незабываемо! Мэрион пела как ангел! И она воистину была ангелом. В белоснежном бальном платье, с золотыми волосами, убранными в очень простую, но оттенявшую ее красоту прическу. Я украдкой огляделся и увидел по другую руку от себя леди Сомерсет. Она, по обыкновению, сияла любезной улыбкой и дорогими украшениями. Платье ее было столь великолепно, что я не решусь даже пытаться его описать. Сэр Генри в безупречном парадном мундире звучным, сильным голосом, уверенно выводил второй куплет. Еще один мужской голос принадлежал капитану Андерсону – он неожиданно обнаружился справа от мисс Чамли: стоял, как всегда, прямо, заложив обе руки за спину, уставившись блеклыми голубыми глазами перед собой. Возле него я увидел мисс Сомерсет и с любопытством прислушался.Если она сказала правду и ничего не смыслила в музыке, то ей по крайней мере удавалось вполне успешно попадать в ноты, и голос ее (оказавшийся, как я и предполагал, меццо-сопрано) был вполне приятным. Хотя, разумеется, ее пение не шло ни в какое сравнение с божественными звуками, издаваемыми Мэрион. Последние слова гимна тают в черном влажном воздухе.
Наконец-то! Сейчас заиграет первый танец, маленькая изящная ручка ляжет в ладонь, и… Какого дьявола?!.. Вместо стройных звуков оркестра – боцманская дудка. Затопали грубые башмаки, застучали палки – конечно, не в такт. Впрочем, чего ещеждать от этих народных представлений? Ни ума, ни изящества. Но делать нечего. Придется наблюдать. Хорошо, что можно сесть. Боже, а ведь только сейчас почувствовал, как сильно устал. Да и немудрено.
Все эти волнения, почти бессонная ночь. Голова тяжелая. Хорошо, что можно сесть. Вот если бы еще глаза закрыть. Всего на минутку. Никто не заметит. Всего… - Какое чудо, не правда ли, мистер Толбот? Вздрогнул, повернулся. Синие глаза сияют. - Никогда не видела, как танцуют моррис***. - Эм… да… да, очаровательно. Шестеро дюжих молодцов в одних рубахах и нелепых коротких штанах. Один сбился с шага… Если бы закрыть глаза… - Ах, как весело, не правда ли, мистер Толбот! Юное личико сияет. Прелестные ручки хлопают в такт. Надо, наверное, тоже… - Замечательный танец, мисс Чамли. Палки стукнули в последний раз. И наконец уложились в ритм. Моргнул посильнее – глаза сами закрываются. Но милая Мэрион… Грохнули аплодисменты. Сзади капитан Андерсон и сэр Генри несколько раз ударили кулаками по столу. - Молодцы! Прошуршали рядом белоснежные складки бального платья – поднялась. Личико сияет. Ладошки хлопают. - Молодцы! Нужно следом… - Браво! - Право же, мистер Толбот, никогда бы не подумала, что вам по душе матросские представления. Серые глаза щурятся, пляшут насмешливые искорки. - Для меня в морских традициях еще столько удивительного, мисс Сомерсет. К примеру, почему офицеры не аплодируют… - О, это традиция новая. Вам, несомненно, известно, что прославленный адмирал Нельсон лишился в бою правой руки****. - Разумеется. - Так вот, у доблестных офицеров нашего флота установился обычай таким образом отдавать дань его памяти: они не аплодируют двумя ладонями, как мы, существа сухопутные, а стучат по столу кулаком левой руки. Показалось, или она в самом деле… Искорки пляшут. Если в намерения мисс Сомерсет и входило как-то задеть меня, я тотчас об этом позабыл, ибо глазам моим предстало поистине невероятное зрелище. От толпы матросов и переселенцев, теснившихся на баке, отделилась тоненькая женская фигурка, одетая в простое платье и чистенький белый чепец. Я узнал ее. Миссис Ист плыла в Антиподию в сопровождении мужа и некоторое время назад перенесла тяжелый недуг, унесший ее еще не родившегося ребенка. Это была молодая женщина, тихая, кроткая и, вероятно, хорошенькая, но сейчас болезнь истощила ее, лицо у нее было бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, а руки, которые она сложила перед собой в бесхитростном жесте, казались и вовсе прозрачными. К моему изумлению, миссис Ист запела – без музыкального сопровождения. Одинокий нежный голос поплыл в ночном воздухе, и всего через мгновенье воцарилась полнейшая тишина. Даже наши бравые матросы, разгоряченные танцем и ромом, умолкли, словно по волшебству. Никогда прежде я не слыхал такого пения.
Простая шотландская колыбельная проникала в самое сердце, заставляя его трепетать от сладостной тоски. Веки обожгло. Моргнул. Еще раз. И по щеке, кажется… - Она хорошо поет, не правда ли, мистер Толбот? - О да. - Мой учитель пения нашел бы некоторое тремоло***** в голосе и, конечно, недостаток выразительности, но тем не менее… Что с вами, сэр? Веки жжет.
- Прошу меня простить, мисс Чамли. Я недавно ушиб голову и еще не полностью… - Вам следует медленно восстанавливаться. И, конечно, избегать глубоких потрясений.
- Благодарю вас за заботу, мисс Чамли. Смею заверить, ваше общество способно исцелить и куда более страшный недуг, чем несколько жалких ссадин. Синие глаза улыбнулись. - Я не столь высокого мнения о своих способностях, мистер Толбот, но я рада слышать, что вы чувствуете себя лучше. Одинокий голос еще дрожит в ночном воздухе. За спиной мисс Сомерсет проворковала что-то капитану Андерсону. - Мисс Чамли… Для чего вы плывете в Индию? Синие глаза улыбнулись. - Леди Сомерсет полагает, что Индия – это настоящий рай. Лидия со свойственной ейязвительностью утверждает, что она будет разочарована. - А что скажете вы, мисс Чамли? - Я, сэр, скажу, что молодые люди – словно корабли. Они не вольны распоряжаться ни своей судьбой, ни своей дорогой. Боже, как справедливо – и горько это прозвучало!
Неужели все решено и нет никакой надежды?
Я отказывался верить в это! За спиной заскрипели, отодвигаясь, стулья. Моргнул изумленно. Ах, да, бал. Боже, почти забыл.