Письма любовников. Достоевский. Неточка Незванова. (1/1)

—?В первый и последний раз спрашиваю у вас, Аннета. Что за письмо вы так трепетно жмёте к груди своей,?— вкрадчиво, немного пугающе, что было ему очень свойственно, поинтересовался Пётр Александрович.Его присутствие заставило меня вздрогнуть всем телом; я и ранее боялась этого не внушающего ничего поистине прекрасного, человека. Но теперь… будучи уличённой в преступлении, я опасалась его дальнейших действий. Не говоря ни слова, он схватил меня за руку и крепко удерживал на месте; правой рукой подносил он к свету письмо и силился разобрать первые строки… Я закричала, так громко и истерично, что обидчик отшатнулся от меня. Я готова была умереть, чем оставить чем оставить это письмо в его руках, потому что равно как бесконечно люблю Александру Михайловну, так и знаю на какие грубости способен Пётр Александрович. Из-за того и сердце моё пропустило пару ударов, когда по его торжествующей улыбке я поняла, что ему удалось разобрать первые строки. Я теряла голову…Вероятно, в тот момент мой разум поработил демон, иначе я не могу себе представить, как бросилась я на хозяина дома, с попытке вырвать письмо. Он явно не был готов к такому повороту событий, потому неизвестным мне образом письмо вновь оказалось в моих руках. Но, заметив, что он снова хочет вырвать его из рук моих, я поспешно спрятала его на груди и отошла на три шага.В комнате повисло наряжённое молчание, которое посмел нарушить своим ослабшим от волнения криком Пётр Александрович:—?С меня довольно вашего хамского поведения, вы верно хотите. чтобы я употребил силу? отдайте же письмо. Как вы смеете получать письма от любовников своих в моём доме. Какое бесстыдство! Я не могу позволить находиться столь распущенным девицам в моём доме. Как смеете вы, так низкопредавать ту, что вам за мать. Александра Михайловна свято умерена в вашей непогрешимости, так пусть она узнает правду,?— с деловитой улыбкой, которую можно счесть за довольную.Только теперь, после этих слов, я осознала, какой человек стоял передо мною. Грубый, бесчестный, притворной моралью прикрывающий тёмную душу свою. Слёзы полились из глаз моих нескончаемым потоком.—?Прошу вас, не делайте этого. Это убьёт её. Не берите грех на душу, как вы не понимаете…—?Я всё прекрасно понимаю, Аннета. Невыносимо терпеть разочарование от обожаемого человека. Но вы перешли все границы норма и морали, как вы посоветуете мне поступить? Выгнать вас? Я бы с радостью, но боюсь вы уже обещались заботься о детях Александры Михайловны,?— притворно рассуждал мужчина, чтобы создать для Неточки ореол страха.—?Всё, что заблагорассудится… —?тихо прошептала я, готовая пожертвовать собой ради спокойного окончания жизни любимого человека. —?Только не говорите. И не имею я никаких любовников, но содержание письма я не могу вам передать.—?Ваш альтруизм даёт о себе знать, более чем благоразумие. На то ваша воля. Я хочу видеть на своём столе розги.Эта фраза, как тяжёлая пощёчина хлестнула по воспалённому сознанию моему, заставляя новые слёзы появляться в глазах моих. Я вспомнила Князя, что приютил меня, когда я осиротела совсем. Как он был рассержен, года узнал о вынесенном мне наказании. Как утешал и защищал меня. Теперь у меня есть Александра Михайловна. Была… Слёзы ещё сильнее потекли по щекам моим.—?Барышня, вы глухи либо розг не знаете? —?насмешливо поинтересовался ПётрАлександрович. Всё его нутро выдавало его интерес к вынесенному вердикту.—?Да разве вам не стыдно? —?только и смогла вымолвить я, склоняя к груди голову, чтобы более не видеть его.—?Это вам должно быть стыдно за свои недостойные поступки. Я же желаю только наставить вас. Нет более верных помощников в строгом воспитании, чем страх, боль и стыд. Как мне вразумить вас, если это было не под силу даже Александре Михайловне? У меня мало времени, барышня. Не задерживайте меня более.Мне хотелось уйти, чтобы не терпеть унижения от этого человека, но ноги мои будто вросли в пол: я не могла и шагу сделать. Хозяин дома казалось потерял терпение, потому, болезненно ухватив меня за руку, поволок к столу. Его чёрные брови были сдвинуты сердитее обыкновенного, а глаза горели от нетерпения. Дьявол его искусил.—?Закатайте рукав и положите руку на стол. Любую, на ваш выбор,?— приказал он, открывая ящик, чтобы достать длинную деревянную линейку.Меня трясло, как в лихорадке, но не внимая страху, я выполнила приказ. Одной лишь правой рукой держать книгу с письмом было неудобно, но позволить им стать лёгкой добычей для Петра Александровича было непосильно.Он ударил. Резко, больно, без предупреждения. Острая боль пронзила запястье, но я не издала ни звука. Вторая розовая полоса украсила моё предплечье. Она слилась с первой, как во мне сливаются ненависть и отвращение к экзекутору. Но я была тиха, как и в третий раз. Пётр Александрович, видимо, счёл это оскорбительным и принялся хлестать сильнее, ускоряя свой ритм. Боль нарастала, кожа приобретала всё более яркий оттенок. Красный. Цвет гнева и любви. Я терпела гнев ради любви; я даже напротив перестала плакать, хотя ожидалось, что порка вызовет противоположный эффект. И как бы яростно он не хлестал, сколько бы сил не вкладывал в очередной удар линейкой, я не давала ему возможности сломать и превознестись надо мной. От усилий на лбу Петра Александровича, выступила испарина; со мной вероятно всё было хуже. Голова кружилась, пульсация с руки перешла в мозг и невозможно было прекратить пытку: он прижимал плечевую кость к столу. Меня тошнило. Закрыв глаза, я опустила голову.—?Это за проникновение в библиотеку,?— в кожу врезался самый сильный удар. —?Это за книги, что вы нелегетимно брали,?— также размахнувшись, ударил он. —?Это за то утаивание информации,?— теперь казалось, что линейка била агрессивнее остальных разов. —?А это за письма от любовников,?— в последний раз линейка въелась в кожу, разрывая её.Я молча стояла в полуобморочном состоянии. Вместо слёз кровь заструилась по моей разгорячённой, раскрасневшейся плоти. Я подняла руку и поняла, насколько она нежизнеспособная. Мгновенно её охватил жар, зуд и дрожь. Я боялась закатать рукав. Боль покинула истерзанную плоть, но не жжение, к которому добавилось раздражение от муслиновой ткани.Пётр Александрович, недовольно ворча, чистил свой инструмент. я же не сочла нужным избавляться от следом. Это было не моё преступление.