17. Три прощания (2/2)

-Что? - хозяин дома рывком поднялся на ноги. - Что говоришь такое?

-Да что слышал, - огрызнулась Анна. - Меня сюда пустили, ничего не объяснив толком. Понимали, что буду знать к кому послана - тебя свалю раньше, чем слово скажешь. Меня сюда пустили, то верно. Да только возвращаться придется… -Тебе? К ним? - рявкнул Петр. - Если дело в той схеме контрольной, о которой ты говорила, так я способ найду! Людей…мага, если нужно… -Не в ней дело, - поднявшись и поставив все еще теплый стакан на край стола, проговорила Анна. - И не от большой любви я вернуться хочу, уж поверь. Но говорила тебе уже - не одна я там такая.

-Для них и верно, не одна, - резко шагнув вперед, он опустил руки на ее плечи, со всей силы сдавил. - Для меня же больше нет никого. Вывернулась, выпустили по дури - так бежать надо! Бежать… -Всю жизнь с тобой бегала, - глядя отцу в глаза, произнесла Анна. - И потом все годы думала, что так и надо. Беги, куда дорога вынесет, вот и вся правда наша… -А что, не так, скажешь? - прорычал Петр. - Кто они тебе? Кто? И кто я?

-Ты меня давно словами бросаться отучил. И тому, что если уж сказано было… - “стрела” вздрогнула, отстраняясь. - Я их вытянуть обещала, пойми. Юру. Сетку. Даже шута нашего. Мне одной сюда выйти дали, тебя увидать, а им…не могу я так, - голос ее вновь налился силой. - Если я их оставлю, ничем не лучше я тех, кто нам приказы отдает. Кто из меня сделал…что ты видишь… Она подалась вперед, уткнувшись лицом в обтянутое мятой рубашкой плечо. Заговорила - хрипло и глухо.

-Там темно было, знаешь? Всегда темно. Барокамера. Воды черные. Кормят через капельницу. Ни звук, ни образ никакой не пробьется, запах не пролезет…ни дня, ни ночи, и не выйти, пальцем не шевельнуть. А они тебя переписывают. Перешивают сызнова, нерв за нервом, как им вздумается. Режут и сращивают. Контакты для системы маскировочной поставить же надо. Эти суки авроровские не зря свой хлеб жуют - так лихо перештопают, что и разницы не уловишь, носи до гроба. А потом опять в воду. Ни дня, ни ночи… - Анна вновь вздрогнула. - Там темно было, знаешь? Потом, когда санитары приходили…ты ведь им что мяса кусок. Мясо не кричит. Да и больно ему не бывает… Петр Крестов ничего не сказал. Только руки его неловко обняли дочь, словно с трудом вспоминая нужные движения.

-Я тогда себе сказала, знаешь…с телом что хотят, пусть то и воротят, но я под них не согнусь. Сдохну, а не согнусь. По вине моей у отряда ни один контролер долго не жил, как давал кто слабину - сразу им кровь выпускала. И знаешь, тот, последний…ненавижу я его. Ненавижу, потому что он…потому что сделал он что-то…что не могу я с ним так же. Не могу прикончить, да забыть. Ничего я ему не обещала, дурню этому, но без него я бы здесь не стояла, - Анна подняла голову, нашла взглядом его глаза. - Война сейчас идет. И ему, я точно знаю, с той войны бежать тоже некуда…нет у него ничего, кроме нас… Резко вырвавшись, отступив назад, “стрела” заговорила вновь - звенящим от напряжения голосом:

-Не могу я с тобой остаться. Сейчас - не могу. Но ты жди…скоро, скоро уже. Со дня на день бардак начнется. Жди. Как заиграет тот концерт, я их под шумок выведу. Всех. Я, знаешь, не самая-то и умная, но даже я чую - кончается их время. Умирать им пора настала за то, во что верили столько. А такие, как мы… - Анна усмехнулась. - А ведь я тоже, выходит, верю.

-И во что же?

-Мы будем жить. -И все-таки…кто вы?

Человек в белом костюме обратил свой взор на Снегового. Лицо его, и без того не пышущее здоровьем, в свете дневных ламп выглядело бледнее любого полотна.

-Ткач, - в тихом голосе здоровья было ничуть не больше - казалось, гость с трудом справляется с самыми простыми словами, рискуя при этом грохнуться в обморок.

-Это я уже слышал, - ворчливо произнес специалист по гибридным особям. - До настоящего имени, я так понимаю, снисходить вы не собираетесь?

Гость молча двинулся вкруг стола - в какой-то миг ноги почти подвели его, и пытаясь удержать равновесие, он вцепился в край этого самого стола хрупкой рукой. Свет коснулся грубо сработанного кольца на указательном пальце.

-Боюсь, что не могу того сделать, - грустно улыбнулся гость. - На мне лежат определенные запреты.

-Рассказать, наконец, где именно вас выкопал Лихарев, тоже под них попадает?

-Боюсь, что так, - сдержанно кивнул Ткач. - Но вам не стоит попусту беспокоиться. Нам нечем и незачем вам угрожать. Ни вам, ни вашей организации.

-О которой вы подозрительно много знаете, - фыркнул Снеговой. - Равно как и о Церкви.

-Смею ли я предположить, что предоставленные нами материалы оказались полезны Ленинградскому Клубу? - вкрадчиво поинтересовался гость.

-Честно? Да вся верхушка “Атропы” с них кипятком ходит. Даже их разведка не забиралась так глубоко. Никогда.

-Я очень рад, что мы смогли оказать посильную… -Практически полная картина деятельности тайной стороны Церкви в Европе и за ее пределами, - оборвал Ткача Снеговой. - Вся структура как на ладони, едва ли не поименно. Исследовательские центры и хранилища Ассамблеи, тренировочные лагеря рыцарей. Основные семьи служителей Восьмого таинства, подробнейшие сведения по воспитанию и обучению палачей, их тактике и вооружению, в том числе магического характера… - он перевел дух. - Я вынужден еще раз задать вопрос. Кто вы такие?

-Не более чем заинтересованные лица, - мягко произнес Ткач. - И прежде всего мы заинтересованы в том, чтобы крестовый поход “Метелица” понес как можно более существенные потери. В идеале - был разбит вами наголову. Я полагаю, в этом наши интересы сопутствуют друг другу и… Договорить гостю не удалось - его вновь качнуло назад и в сторону, словно пьяного. Вновь уцепившись за стол, он кое-как устоял, но его ноги, похоже, грозили разъехаться в любой момент.

-Быть может, присядете уже? - нахмурившись, пробормотал Снеговой. - Сдается мне, в третий раз вы точно свой череп о стол расколете.

-Благодарю, - выдохнул Ткач, медленно, по шажку, подбираясь к свободному креслу. - Я должен извиниться за свое неподобающее поведение… -Что с вами такое? - прямо поинтересовался специалист по полукровкам, вглядываясь в костлявое лицо гостя. - Вы больны?

-Болен? - вскинул брови Ткач. - О нет, нет. Вам не стоит о том беспокоиться, - опустившись, наконец, в кресло, он несколько секунд переводил дыхание. - Как я уже говорил, на мне лежат определенные запреты. И обязательства. Но это, поверьте мне, никоим образом не относится к делу, о котором я хотел бы поговорить с вами.

-Сдается мне, кое-что вы все же напутали, - прохрипел Снеговой. - Если вы хотите что-то от “Атропы”, помочь вам сможет только Щепкин.

-Я уже беседовал с полковником, - кивнул Ткач. - Мы предоставили вашему руководству всю информацию, которую могли раскрыть без вреда для себя. Мы читаем лекции вашим бойцам, пытаясь хоть немного подготовить их к тому, что грядет. Мы искренне желаем, чтобы вы одержали победу в этой битве. Но, пусть даже сама мысль о том, чтобы просить что-то взамен, причиняет мне великую боль, я вынужден выполнить поручение, с которым прибыл в вашу страну. И обратиться к вам с этой просьбой.

-Опять-таки, почему - ко мне? - настороженность в голосе Снегового и не думала никуда пропадать. - Как я уже сказал, Щепкин… -Я уже беседовал с полковником, - вновь произнес гость, чьи губы тронула тихая, едва заметная улыбка. - Теперь же пришел ваш черед.

Медленно вытянув из кармана небольшой, плотной бумаги конверт, Ткач положил его на стол, аккуратно толкнув в сторону Снегового.

-Союз, частью которого мы являемся, заинтересован в получении следующих материалов, - тихо, почти срываясь на шепот, произнес гость. - У вас, насколько нам известно, имеется к ним полный доступ.

Провозившись около минуты, специалист по гибридным особям, наконец, совладал с конвертом, выдернув наружу лист дорогой бумаги.

Глаза Снегового расширялись с каждой попавшей под взгляд строчкой.

-Вы…вы с ума спятили? - резко выдохнул он, уставившись на гостя. - Да никто вам…ни за какую цену… -Боюсь, здесь вы ошибаетесь, - вздохнул Ткач, меж пальцев которого что-то тускло блеснуло. - Есть на свете цена, которую примет любой.

Владивосток. Окно распахнуто во двор - где-то там, внизу, играют сейчас дети. За недолгую жизнь свою Лин успел побывать во многих городах, и - так уж отчего-то совпадало - часто становился свидетелем таких вот детских войн. Настоящие, как ему иногда казалось, были в чем-то неуловимо схожи с ними - до той поры, пока не ранят. Когда же это случалось в первый раз, человек словно обретал некое знание, которым ни с кем не мог поделиться, сколь бы отчаянно того не желал.

У окна - высокий шкаф черного дерева, макушкой своей почти касающийся серого от времени потолка в паутинке трещин. Остановившись рядом, он срывает перчатку, медленно проводит рукой по пыльному стеклу. Взгляд соскальзывает с одного предмета на другой - и никак не выходит взять себя в руки и прекратить это, заставить себя остановиться.

Газетные вырезки, сложенные в аккуратные стопки - кое-где они все же сбились, и это порождает с великим трудом сдерживаемое желание немедленно все исправить, рассортировав и разложив как следует. Жестяные банки с отслоившимися наклейками, фотоаппарат в потертом кожаном чехле с именной бронзовой табличкой, россыпь значков, булавок, каких-то документов. Будто бы что-то вспомнив - что именно, правда, объяснить себе так и не удается - Лин осторожно распахнул стеклянные дверцы, извлекая под тусклый свет небольшую картонную коробку. Ворох покрытых лаком обломков заставляет внутри что-то дернуться, но, увы, слишком слабо для того, чтобы измученная лекарствами память смогла подарить хозяину полноценный ответ.

-Я ее не стала выбрасывать, Юра… Скрипка, точно - вот чем были когда-то эти несчастные кусочки. Скрипка, что принадлежала, кажется, его деду со стороны матери. Отец сломал ее об колено.

-Думала, ты когда-нибудь… Юрий попытался представить такое развитие событий, при котором в его руках оказалось бы не оружие, а этот странный инструмент. И почти мгновенно пришел к выводам не особо утешительным: посмей он коснуться чего-то подобного - мир оглох и ослеп бы, вне всяких сомнений.

-Они сказали мне, что тебя больше нет. Вот что они мне сказали… Обернувшись на этот тихий, едва слышный голос, Лин уставился на мать, машинально поправляя сползающие с лица шарфы. Вгляделся в глаза, изгнать из которых страх и неверие так до конца и не удалось - пусть и прошло больше пяти часов с того момента, как он вдавил, стоя на пороге давно забытого дома, кнопку звонка.

-Сказали, чтобы я тебя не искала. Сказали… - она вздрогнула. - Сказали, что ничего…не осталось.

В стене, что выстроили вокруг его разума “Аврора” и ее сестра с каждой секундой появлялось все больше и больше трещин. Не было нужды в вопросах, не было нужно и заставлять себя вспоминать: все то, что было, казалось, навечно погребено под курсами экспериментальных препаратов, выбито из головы жестокими тренировками и запечатано коркой из засохшей крови - крови, пролитой им, своей и чужой - теперь возвращалось само, с невероятной, попросту невозможной легкостью разрушая один барьер за другим. Воспоминания ручейками вырвались сквозь свежие бреши в той стене - и недоставало, как Юрию думалось, всего лишь одного крохотного шажка, одного небольшого усилия, чтобы те ручейки слились воедино, обратившись в бурный поток.

Решиться на то усилие он, однако, все еще не мог.

Последние часы прошли словно в тумане. Он помнил, как мать отступила назад, как дрожащая рука ее, скользнув по ползущим вдоль стены проводам, ухватила лишь воздух. Лишенное красок лицо дернулось, губы попытались вытолкнуть наружу какое-то слово или два. Кинувшись вперед - действие это было сродни рефлексу - он не дал ее телу коснуться пола, когда обморок взял себе власть. Пока руки Юрия механически искали пульс - частый-частый, но едва позволявший себя прощупать - и крохотную, занимавшую едва ли четверть своего кармашка, продолговатую скляночку - эта алхимическая гадость поднимала на ноги и тяжело раненых, не давая им шанса прекратить борьбу за собственное тело, отступив в лучший мир - мысли его были слишком далеко и от себя, и от матери.

Зачем лейтенант это сделал? Зачем отправил его сюда, зная, какая встреча ждет в конце пути? Зачем заставил его вспомнить все, что обе Площадки с таким жаром вынуждали забыть? Зачем принес столько хаоса в мир, живущий по законам простым и понятным, мир, где не существовало ничего, кроме “стрел” и дела, для которого они были созданы? Для которого - единственно для того - им была оставлена жизнь?

Ответ никак не желал приходить - нет, он, наверное, сам не желал того ответа. Действия его были уверенными и лишенными лишней суетливости, но мысли, словно бы назло, уже разобрали места на бешеной, безумной карусели. Что он делал здесь? Имел ли право вообще здесь быть, право сюда возвращаться? Он, проливший здесь первую свою кровь, он, понявший в тот безнадежно далекий день, чем на самом деле является - и как далеко это что-то отстоит от человека?

Средство сработало лучше любого нашатыря - сказать по правде, мать очнулась даже раньше, чем он успел до конца откупорить ту несчастную склянку. Очнулась, и, зайдясь в кашле, тут же дернулась прочь - но не совладала с собой и добраться смогла лишь до дверей комнаты, где и сползла на пол с затихающим стоном.

Юрий не был до конца уверен, сколько же времени они провели так, в коридоре: она - съежившись у порога, с глазами, до краев налитыми страхом, он - прямо напротив, раз за разом открывающий рот, чтобы что-то вымолвить и раз за разом терпящий в этой своей затее горькое поражение.

Она, наверное, ждала, что он заговорит первым - но что мог сказать он, не сумевший за все прошедшие годы найти ни одного нужного слова?

Она, наверное, ждала, что он что-то сделает - но что тут мог сделать он, так хорошо умевший убивать и почти неизбежно пасующий пред ситуацией, с которой в мире, отгороженном от него “Атропой”, совладал бы и ребенок?

Однако, нашлось все же нечто, на что он оказался способен. Руки сделали это сами, словно бы и не нуждаясь в команде мозга, сделали, словно то было единственно правильным поступком в данную минуту.

То, что скрывалось обычно под маской, не было его лицом - но другого она не знала. И потому он медленными, неуверенными движениями, что происходили, кажется, в полном отрыве от его воли, размотал шарфы до конца, сбросив на пол.

Это не было его лицом - ведь оно было слишком неправильным.

Это не было его лицом, но она должна была узнать. Должна была успокоиться.

А вместо того из глаз ее отчего-то рванулись наружу слезы.

-Прости меня, - эти слова Юрий слышал уже далеко не первый раз за последние часы, казавшиеся ему едва ли не днями. - Прости, что ничего не сделала. Что не искала тебя. Прости, что я поверила…поверила им… Он глядел на нее, такую маленькую и слабую, и никак не мог увидеть иначе, пусть и желал того до боли. Он глядел на нее и видел их, шедших по пустой, продуваемой всеми ветрами осенней улице. Видел себя, ворошившего дурацкими, на два размера больше, ботинками, алую и желтую листву. Видел ее лицо, на котором еще не проставил несмываемую печать страх, светлые волосы без следов седины. Видел ее улыбку. Видел и вспоминал по малой капельке то самое чувство, которое одолевало его в детстве, оставшегося наедине с пустой и холодной комнатой. Чувство, что она действительно могла ему помочь. Что у нее - да и у него тоже - были силы сотворить все, что только захочется, что они действительно что-то могут сдвинуть с места в этом застывшем мире.

От этого чувства его излечил еще отец. Как и ее - от тех редких улыбок.

-Ничего нельзя было сделать, - наконец, произнес Юрий. - А когда ситуацию нельзя разрешить полностью, нужно просто выйти из нее с наименьшими потерями.

Когда он что-то говорил, она отчего-то вздрагивала - почти каждый раз, пусть лицо его и было уже давно скрыто за шарфами. Речь его, несомненно, казалась матери чужой и страшной - но каждый раз, когда он хотел заговорить чуть иначе, кто-то невидимый, сидевший внутри, со всей силы рвал на себя стоп-кран.

-Ты одна? - глядя куда-то в коридор, пробормотал Лин. - Я помню, что это была коммунальная квартира… -Они…они все устроили, - мать отчего-то опустила голову. - Расселили еще тогда…к тому же, никто не захотел бы…здесь… Стоило догадаться, стоило вспомнить - в тот день он познакомил с болью не одного только отца. Стоило вспомнить…но, наверное, он просто не хотел вспоминать.

-Они угрожали? - коротко поинтересовался Юрий. - Они делали что-то… Хлопни в ладоши три раза с закрытыми глазами, шесть с открытыми. Потом три раза с открытыми, шесть с закрытыми. Иначе она умрет. Три раза с открытыми, шесть…шесть… -Нет, - еще тише, чем прежде, ответила она. - Они даже…помогли…немного… -Сказали, что все устроят. А ты должна забыть.

-Я… -Ты поступила правильно, - перебил мать Юрий. - Они могли попросту зачистить память, а это не всегда проходит бесследно. Бывали случаи, когда свидетель после зарабатывал довольно тяжелые расстройства, пытаясь совместить замещенные воспоминания с уцелевшими частицами истинных. Однако, странно, что они не захотели…риск, в конце концов, так куда меньше… -Память…сделать что? - по одним глазам ее Лин видел, что мать понимает едва ли четверть из того, что он говорит. - Ты так и не сказал…кто они? Где…где ты был все это время? Ты так и не сказал… Верно, не сказал. Она пытала его этим самым вопросом с того самого момента, как перестала плакать, и, налив себе дурно пахнущих капель, начала понемногу приходить в себя, собираться с мыслями. Не сказал, опираясь на собственный опыт, на истории тех, кто получал шанс вернуться в мир, но вскоре убеждался, что последний не готов его вновь принимать, что не спешит раскрывать объятья.

Что сказать ему? Сказать всю правду - и своими глазами наблюдать, как та растерзает ни в чем, в отличие от него самого, не повинного человека? Промолчать, как молчат те, другие - молчат, глядя в лица людей, свято верящих в то, что ничем не страшнее строевой подготовки и строительства детских садиков они не занимались?

-Ленинградский Клуб, - наконец, решился Юрий. - Такое название за ними закрепилось в какой-то момент.

-Но…что они… -Им знакомы такие случаи, как мой, - тщательно взвешивая каждое слово - мучения это приносило еще те - проговорил Лин. - Их забота… Чтобы таких, как я, больше не было. -…чтобы такие, как я, не причиняли вреда людям.

-Почему…почему ты так говоришь? - в глазах ее страх делил место с болью. - Почему…словно ты и не человек вовсе… -Так и есть, - спокойно кивнул Лин, отчасти радуясь тому, что хоть сейчас, хоть в эти самые секунды ему не нужно мучительно подбирать верных слов, что хоть на краткий миг он находился на знакомой территории. - Обозначение, используемое для нас - психик, юрод. Мы… -Хватит!

Понять ее было трудно. Пусть эти вещи и не были из числа тех, что дозволено было знать гражданским лицам, откуда такая реакция? Отчего снова слезы в ее глазах? Ведь он не сказал ничего такого, что могло бы… -Не говори больше так, - всхлипнув, пробормотала она. - Никогда не говори. Ты человек, такой же, как все. Я знаю. Мне ли не знать?

Что-то удержало его от того, чтобы спорить. Что-то давно забытое, старое, ненужное, вдруг зашевелилось внутри, нашептывая верные слова одно за другим.

-Не…не расстраивайся, - почти прошептал Юрий, чувствуя, что эти слова уже когда-то срывались с его губ - очень, очень давно. - Не плачь. Все закончится. Все когда-нибудь закончится.

Взгляд ее было не прочесть - слишком много в нем сейчас слилось воедино.

-Я почти…почти поверила, что все это было сном, -нервный, рваный вдох. - Я почти заставила себя забыть, что все это было…что был ты. Может, я сейчас сплю? Может, ты мне снишься?

И снова что-то вмешалось - что-то, для чего у него не было никаких терминов, привычных и выверенных. Что-то дало приказ - и он повиновался, как и всегда. Что-то шепнуло - так будет верно - и он сделал несколько шагов вперед, взял ее за руку. Заставил заглянуть в то самое лицо, с которым давно распрощался.

-Это не сон.

Странно - чем больше он говорил, тем легче выходили последующие слова, тем меньше для них требовалось усилий и подсказок внутреннего голоса.

-Я тоже…я тоже думал, что мне это снится. Когда пришел сюда, - прошептал Юрий. - Лейтенант ничего мне не сказал. Не сказал, что направил меня сюда. Что я иду к тебе. Не сказал… На миг у Лина перехватило дыхание - но он все-таки справился.

-…не сказал, что ты мне не приснилась.

Где-то там, внутри, наконец прорвало плотину. Где-то там, внутри, выбралось наружу что-то, имени не имевшее - безнадежно забытое, бесконечно важное. Какой-то другой Юрий Лин, не имевший ровным счетом никакого отношения к “стрелам” - и вряд ли знавший, что они такое вообще - прошептал те же слова, что говорил в детстве, когда на то была нужда. Слова, которыми он, как мог и умел, пытался успокоить.

-Все кончилось. Все кончилось. Я с тобой, все кончилось… В какой-то момент Лину показалось, что она снова не выдержит - по тому, как она дернулась, как безвольно повисла на руках его. Заглянув матери в глаза вновь, он понял, что ошибся - страх словно вышел оттуда вместе со слезами.

-Расскажи, - он почти чувствовал, каких усилий ей стоила эта твердость в некогда дрожащем еще голосе. - Расскажи мне все. Прошу тебя.

Но раньше, чем Юрий успел вымолвить хоть одно слово, раздался звук - до боли отчетливый в этой тихой, сонной квартире.

Звук ключа, что совершал свой оборот в замке.

Лин взглянул в глаза матери. Страх владел ими безраздельно.

Человек, что переступает порог, совсем не похож на его отца - нет, кажется мир и вовсе поставил задачу поставить сейчас перед Юрием полную его противоположность. Человек, что переступает порог, высокий и худой, будто жердь, голова у него лысая, как коленка. Под кожаной курткой - линялая серая рубаха, руки тощие, бледные, поросшие волосами. Обветренные губы кривятся в странном выражении - улыбка, чуть-чуть не успевшая на них наползти, сменяется какой-то гадкой гримасой.

-Это кто? - удивительно, как только такое худосочное создание умудряется так рявкать. - Это что за… - маленькие черные глазки мечут взгляд на сползшие шарфы. - Что за урод?

Тело словно прошивает током - не от слов, слова ничего не значат. Значение имело лишь то, что за ними стояло, значение имела сама эта хлипкая с виду фигура, ввалившаяся в квартиру - и, познавая то значение, Лин чувствовал, что не в силах сдвинуться с места.

Сон стремительно становился кошмаром.

Ведь только в кошмарах все могло так нелепо и так ужасно повторяться.

-Лена, я тебя еще раз спрашиваю. Что это за страхолюдина и какого хера делает в моем доме?

Кошмар, ну конечно. Всего лишь кошмарный сон, о чем стоило догадаться уже давно. А если это кошмар, вовсе не важно, как он поступит - даже если просто-напросто… -Юра, не надо! Юра, прошу тебя!

Крик матери выводит его из оцепенения. Руки ее, вцепившиеся в его плечи, не дают забыться до конца, не дают сделать то, что проще всего. Глаза ее, полные слез, не дают его собственным стать молочно-белыми… Как в тот день, в тот вечер - или же это все-таки случилось ночью? Как в тот вечер - или ночь, не так уж и важно - когда он… Кажется, если он прислушается, то в ушах вновь раздадутся пронзительные крики выбежавших тогда на шум соседей. Выродок! Ты что сделал-то? -Юра, не надо. Юра, пожалуйста… Он ошалело смотрит на мать. Переводит остывший свой взгляд - последние искорки погасли в нем, когда дверь в квартиру открылась - на того, кто превратил сон в кошмар, кто стоит посреди коридора и, размахивая своими до смешного тощими руками, продолжает орать… -Юра, не надо. Юра, подожди, - все бормочет мать, пытаясь оттащить его подальше, в комнату. - Подожди…я сама…я сейчас, я все сейчас… Человек перестает кричать - по крайней мере, на время. Мать, ухватив тощую руку своей, беспрестанно дрожащей, тащит его в одну из комнат. Хлопает, закрываясь, массивная деревянная дверь.

Нет, это не кошмар. Даже в самом страшном из кошмаров его не могло все быть настолько похожим… Нет, это не кошмар. А значит, он волен что-то изменить.

Но должен ли? Имеет ли вовсе на то право?

Ты виноват. Ты вернулся. Ты вернулся и ты виноват. Если бы ты все сделал правильно. Если бы сделал. Три раза с закрытыми, шесть раз с открытыми. А теперь наоборот и без счета. Если ты закроешь глаза, все будет хорошо. Закроешь-закроешь-закроешь-откроешь, откроешь-откроешь-откроешь-закроешь… Иначе она умрет. С ней все будет в порядке если ты только…закроешь-закроешь-закроешь-откроешь… Дверной хлопок помогает выбраться из-под волны навязчивых мыслей, перебивает шум безжалостного потока, что давным-давно подхватил его и несет в никуда.

Прошло, наверное, не больше пяти минут - откровенно говоря, он сейчас уже ни в чем не был уверен. Кроме, разве что, того, что человек в линялой рубашке, буквально выпрыгнув из комнаты, мчится прямо к нему, сокращая расстояние в несколько размашистых шагов. Нависает над ним и глядит так, словно тщится приколоть к полу одним таким взглядом.

-А теперь слушай сюда, как тебя там, - хрипит он, разбрызгивая слюну по всем возможным сторонам. - Не знаю, кто ты там на деле есть - сын ей, брат или еще какая шваль. Не знаю, на какой помойке ты все это время обретался и на кой черт оттуда нос показал, но я тебе, уродец, одно скажу - не туда, ох не туда ты забрался. У нее… - человек в линялой рубашке мотнул головой. - У нее и так не все дома были, только вот на человека начала походить, а тут ты вылез…вылез он…сын, да? Ну хорош сынок… Слова добираются до него лишь частью, но не так уж это и важно. Слишком уж они похожи. Слишком уж знакомы, знакомы до боли.

Боль…может ли он действительно… Сделай это. Не делай этого. Сделай это с ним. Пусть он все сделает правильно. Все твои страдания, вся твоя боль - следствие того, что твой отец все сделал неправильно. Пусть вырвет себе оба глаза. Пусть ударит каждой рукой об пол по шесть раз. Или ты ударь за него. Все должно быть правильно. Все должно быть правильно. Правильно. И тогда все закончится. Все, наконец, закончится. Сделай это. Не делай этого с ним… -Знаю я, зачем ты явился, как есть знаю. Что, где был, там не кормят больше, да? - губы расплываются в ухмылке, показываются зубы, сравнимые своей желтизной с обоями в коридоре. - Так и здесь тебя разве что вот этим вот попотчуют, - человек в линялой рубахе потрясает кулаком. - Понял меня, нет?

Лин молчал. Человек в линялой рубахе, равно как и тот смешной кулак, что дрожал сейчас пред глазами, нисколько его не волновали. Лин молчал - и молча же смотрел, как позади, медленно-медленно, будто бы к ногам ее привязали неподъемный груз, выбирается из комнаты мать.

-Павел, оставь его. Оставь, слышишь? Он ничего… -Понял, я спрашиваю? - теперь у человека в линялой рубашке есть имя - но оно ровным счетом ничего не значит. - Понял? Понял или совсем дурной?

-Павел, оставь… Человек, чье имя ничего не значит, придвигается еще ближе. Рывком сдирает с его лица шарфы.

-Да вы на рожу-то его посмотрите. Абстрактное искусство, мать его…

Как похоже. Как знакомо.

-А разоделся-то! Что это на тебе? - бледные пальцы треплют рукав шинельки. - Из каких войск убег, уродец? Из обозных?

Как просто положить всему конец.

-В общем, так, сынок блудный. Или ты сейчас ножками отсюда потопаешь, или я тебя летать научу. Минута у тебя… -Павел, оста… Мир рассыпается на отдельные составляющие, словно кадры в кинопленке. Вот мать, наконец, добирается до человека в линялой рубашке, вот хватает его за плечо. А вот человек в линялой рубашке -Заткни пасть!

разворачивается. Бьет ее наотмашь по лицу.

Тьма. Хруст. Обрыв кадра.

Человек, чье имя ничего не значит, отчего-то скорчился на полу, поскуливая и прикрыв ладонями нос. Кровь на прижатых к разбитому лицу руках.

-Встань, - Лин узнал свой собственный голос.

-Юра, не надо!

-Встань, - повторил он, привычным жестом выдернув пистолет. - Встань сейчас же.

Человек - как там его, Павел? - вздрагивает всем телом, прежде чем поднять на него глаза. Тупо смотрит на оружие, заглядывает в ту непроглядную черноту, где, наверное, притаилась сейчас его смерть.

-Встань. Или я выстрелю.

Такой ненависти в человеческих глазах Юрий не видел давно. Но это не страшно. Уже совсем не страшно.

Ведь он - это снова он.

-Пустила собаку бешеную, - хрипит человек в линялой рубахе. - Пустила сынка, сука… -Возьми, - шагнув чуть ближе, Лин протянул Павлу пистолет. - Возьми, или я убью тебя.

Человек в линялой рубахе из кожи вон лезет, пытаясь найти в его словах угрозу - но сыскать удается лишь спокойную констатацию факта. И ненависть начинает постепенно сдавать позиции страху.

-Бери пистолет.

Павел настолько напуган, что, кажется, не может уже и стоять толком - только припав на одну ногу и дыша часто-часто, словно в квартире разом вышел весь воздух, а теперь требуется добыть еще хотя бы чуточку. Выпростав вперед дрожащую руку, он хватается за оружие.

-Теперь поднеси к своей голове.

Мать что-то бормочет. Или кричит. Неважно. Уже неважно.

Ведь он - снова он. И знает, что делать.

Всегда это знал.

-Если ты не сделаешь, как было сказано, я убью тебя.

Весь дрожа, Павел упирает ствол себе в висок.

-Палец на спусковой крючок.

Дыханием человека в линялой рубашке, кажется, вот-вот можно будет перебудить весь дом.

-Помести палец на спусковой крючок.

От человека в линялой рубашке со страшной силой разит потом. Рука человека в линялой рубашке трясется так, словно его настиг припадок. Ствол, втиснутый в висок, продавливает на коже аккуратный красный кружочек.

Мать что-то кричит, что-то бормочет. Словно бы вспомнив, наконец, про нее, он начинает говорить - в основном для Павла, но, если подумать, то и для нее тоже.

-Сейчас ты испытываешь страх. Это нормально, - тихо произносит Юрий, обходя дрожащую человеческую фигуру, пока не оказывается у нее за спиной. - Это естественно. Но то место, откуда я пришел, отличается в нескольких деталях.

-Юра, пожалуйста… -Во-первых, ствол нацелен на тебя не несколько минут, а постоянно, - монотонно продолжал Лин. - Во-вторых, палец на спусковом крючке принадлежит не тебе. Он принадлежит тем, кто способен забраться в твою голову и сделать из тебя покорную куклу. Тем, кто способен разодрать тебя на части, как рваную тряпку. Тем, кто может выпить твою кровь и пожрать мясо с твоих костей. Тем, кто выглядит как человек, но в любой момент может стать зверем. Тем, кто правит этим миром и желает перекроить его по своему усмотрению. Тем, кто помещает тебе контрольную схему вот сюда, - парой пальцев он стучит Павлу по затылку. - Тем, кому ты должен служить, чтобы расплатиться за то, что родился не человеком.

Глаза человека в линялой рубахе моргают с такой скоростью, что, кажется, вот-вот должны полопаться от напряжения. Из разбитого носа течет кровь, из раскрытого рта - слюна. Да и по штанине Павла, кажется, тоже что-то уже побежало… -А теперь верни оружие.

Глаза человека в линялой рубахе, наконец, замирают, зубы бьются друг о друга, словно челюсти капкана. Рука с пистолетом подпрыгивает в сторону и немного вверх, направляя ствол на самую очевидную цель. Палец вжимает спусковой крючок до предела возможного.

Тьма. Хруст. Новый кадр.

-И в-третьих - там, откуда я пришел, оружие снято с предохранителя. Вырвав пистолет из руки скорчившегося на полу человека - второй удар, кажется, оказался сильнее, чем следовало бы - он привычным жестом возвращает его на положенное место.

-Ключи.

Связка ключей, выдернутая из кармана ношеных брюк, летит ему под ноги.

-А теперь уходи. Это не твой дом. И никогда им не был.

Человек в линялой рубахе, тихо поскуливая, сдирает с вешалки кожаную куртку. Перепрыгивает, одной рукой зажимая окровавленное лицо, через порог, лишь каким-то чудом умудрившись не споткнуться. Грохот двери провожает его.

Бросив ключи на тумбочку, рядом с телефоном, Юрий поворачивается к матери.

-Зачем?

До того, как эти ключи провернулись в замке, у него не было нужных слов. Но только не теперь.

-Зачем ты всегда ищешь тех, кто будет причинять тебе боль?

-Потому что больше никого нет рядом.

Какое-то время они молчат. Какое-то время они молча стоят, а потом так же молча сидят в одной из комнат - и отчего-то молчание дает им больше, чем могли бы подарить любые слова, пусть даже и самые красивые на свете.

Какое-то время они молчат. Какое-то время они не думают о времени.

Но время, даже если не касаться его своими мыслями, все равно не теряет свойства подходить к концу.

-Юра… Прежде, чем уйти, он оборачивается. Прежде, чем уйти, он говорит.

-Не нужно спрашивать. Я не смогу ответить. Я не хочу отвечать. Я и так сказал уже слишком много.

-Почему? Почему ты уходишь?

-Я должен, - просто отвечает он.

-Ты…ты же вернешься?

Он не имеет права отвечать. Не имеет права говорить ни о чем подобном, как не имел права вовсе быть здесь.

Он не имеет права отвечать. Но что-то внутри вновь подсказывает, вновь нашептывает слова - тихо-тихо, совсем не так, как болезнь.

-Это наш дом, - так же тихо говорит он, взяв ее руки в свои. - Больше не пускай сюда чужих.

Она хочет сказать что-то еще, задать еще тысячу вопросов, придумать для него тысячу тысяч причин остаться. Она хочет этого так сильно, что дыхание ее перебивает и наружу не выходит ничего, кроме всхлипов.

-Это наш дом, - говорит он, открывая дверь и опуская в карман ту, вторую, связку ключей. - И я вернусь в него, как только смогу.

Тяжелее всего было не обернуться.

Но он справился.

Вторая Площадка. -И что им от вас было нужно?

Сквозь раскрытое окно в комнату врывался ледяной ветер, вовсю используя свой шанс поиграть с разложенными на столе бумагами - некоторые ему уже удалось стащить с него и забросить к дальней стене.

-По правде говоря, дело оказалось совсем пустяковым… - протянул Снеговой, поежившись от холода. - Их группа, кем бы она ни была, нуждалась в чем-то вроде гуманитарной помощи. Пара партий медикаментов, продовольствия длительного хранения…я, конечно же, сообщил, что явились они не по адресу - и что такие вопросы им следует решать не со мной.

-Вот как… - глава “Атропы” поерзал в своем кресле. - Я-то, признаться, думал, что за свою помощь они затребуют чего посущественнее. И на то были весьма серьезные основания. Более чем серьезные.

-Вы о тех…материалах, что они предоставили Директорату?

-О чем же еще? - вздохнул полковник. - Буду откровенен - одна та книжица содержит больше информации о специальных подразделениях Церкви, чем был способен предоставить любой из наших источников за все время ведения операций против нее. Тот, кто располагает такими сведениями, определенно должен занимать не последний пост в их тайной коллегии, но даже так…дьявол, это до сих пор с трудом в голове укладывается. Как и то, что показал последующий анализ.

-О чем вы? - резко бросил Снеговой.

-Книги, о которой идет речь, не касался до нас ни один человек. Изготовление ее, равно как и иных переданных материалов, проводилось, похоже, с помощью кукол, чтобы исключить любой, даже кратчайший, контакт с каким-либо живым существом. Иными словами, отследить, пусть даже приблизительно, ее автора с помощью чар нечего и думать. Вот только… -Только что?

-На форзаце было отпечатано кое-что…будь я человеком верующим, я бы искренне надеялся, что это не автограф.

-Боюсь, я вас не совсем понимаю… - проворчал Снеговой.

Притянув к себе один из лежавших на столе листов, полковник быстро начертал там несколько букв. Развернул лист к собеседнику.

-А так…что ж, будем считать, что у приглашенных Лихаревым…товарищей весьма специфическое чувство юмора.

Специалист по гибридным особям, глядя на выписанное карандашом INRI, несколько нервно усмехнулся. Давать свою оценку увиденному ему отчего-то не хотелось.

Франция, тремя днями позже.

Аэропорт Тулуза-Бланьяк казался этим утром совершенно вымершим. Тонкий ручеек сошедших с недавно прибывшего самолета людей уже почти истаял, почти без остатка просочился уже в тяжелые темные двери. В ярком свете ламп мелькали, сменяя друг друга, лица - целая галерея. За скованным изморозью стеклом ближайшей стены весело перемигивались цветные огоньки.

Людской ручеек спешил к дверям, теряя по пути то одного, то другого пассажира. Кто-то, усевшись на холодную скамью, устремлял свой взгляд на расписание рейсов, кто-то, потирая замерзшие руки, нырял в небольшое кафе в поисках чашки чего-нибудь горячего и других подарков для сведенного голодом желудка.

Человек в белом костюме, отделившись от толпы - если, конечно, такое слово вовсе было тут допустимо - неровным шагом направился к ближайшему телефону. Одеревеневшие за время перелета ноги еле шевелились, а тело терзала крупная дрожь, унять которую не помогало даже теплое пальто. Вытянув из кармана упаковку влажных салфеток, человек в белом тщательно протер телефонную трубку, прежде чем взяться за нее как следует рукой с невзрачным перстнем - присмотревшись, можно было обнаружить на том изображение пчелы.

Взгляд человека в белом замер на больших часах - без трех минут восемь. Дождавшись, пока жизнь двух из них закончится, он быстро набрал нужный номер. Два тоскливых гудка - и по ту сторону уже схватили трубку.

-Петр - Фоме.Моя работа в Ленинградском Клубе завершена.

-Проблем не возникло?

-Ни одной. Я убедил указанных лиц внести необходимый вклад в наше дело.

-Каково ваше мнение? У них есть шанс на победу?

-Если вы позволите, я воздержусь от оценки. Люциферова рать уже у их порога, и буря страданий вскоре падет на их головы. Все, что мы могли сделать, не раскрывая себя прежде срока, было сделано. Остальное - не в наших руках.

-Как угодно. Что-нибудь еще?

-Я немедленно отбываю в Мунсальвеш и возвращаюсь к основному проекту. Известите обо всем Андрея и Иуду.

-Непременно. Удачного пути.

Прежде, чем аккуратно повесить трубку на рычаг, человек в белом костюме тщательно протер ее новой салфеткой. Просто на всякий случай.

20 ноября, “Левиафан”. Они встретились у ограды правого борта - в одном из тех мест, которые не одаривали своим светом массивные фонари. Некоторое время постояли молча, вглядываясь в беснующиеся где-то там, внизу, черные воды.

-Погода нынче не может не радовать, - пробормотала Августина, потирая руки в перчатках и смахивая прочь не успевшие еще растаять снежинки.

-Сдается мне, исток твоей печали не в холоде, - хмыкнул Кауко. - А в том, что при тебе больше нет никого, кто мог бы согреть.

-Эта ночь была бы еще чудесней без твоих колкостей. Не стану отрицать, своим весьма и весьма несвоевременным бегством Мотылек умудрился смешать часть моих карт, но, к счастью, не все. Пусть и довольно-таки ценные, - графиня вздохнула. - Я питала надежду, что ему можно будет доверить некоторые из наших…фамильных ценностей. Те, что еще от Безотчего. Часть из них более чем скверно сходится со мной, часть же и вовсе подвластна только тому, кто уродился мужчиной.

-И все же, если позволишь…ты уверена, что его тебе не достает только поэтому?

-Довольно, Кауко, - голос ведьмы своей холодностью мог соперничать с ветром, что трепал сейчас ее меховой воротник. - Лучше вернемся к нашим насущным проблемам. А главной из них пока что остается Леопольд.

-Я думал, у тебя все заготовлено.

-Почти. Мне удалось убедить их, что внешние защитные системы лучше всего будет начать расплетать с одного из соседних островков. А с учетом того, что я принимала участие в их проектировании и являюсь одной из тех, кто способен хотя бы попытаться сделать это тихо… -В одиночку тебя, конечно же, не отпустят.

-Само собой. Наш маленький лагерь будет под постоянным наблюдением кого-то из Асколей, но пока это не сам Леопольд - нет причин для беспокойства. Таль нужно всего несколько часов на последние штрихи, а когда ритуал будет завершен, нам будет, наконец, чем ответить палачу.

-Если же что-то пойдет не так… -У меня есть чем их удивить, - запустив руку в карман, графиня медленно вытянула оттуда небольшую костяную шкатулку. - Ты ведь помнишь Макнамарру?

Кауко только тихо качнул головой.

-То, что мы с Фреотриком запечатали здесь, прорвалось в мир во время первых испытаний его машины. С самой Гражданской я ждала случая от этого избавиться и вряд ли сыщу лучший, чем сейчас… -Боюсь, что Леопольду это на один зуб.

-Пусть так. Но пока он будет занят пережевыванием, я уже успею принять меры, - вернув шкатулку на прежнее место, ведьма огляделась по сторонам. - И была бы рада услышать, что твое дело тоже движется, как и должно.

-Когда ты первый раз поведала мне свою идею, я решил, что ты вконец обезумела.

-Это не тот ответ, которого я жду, Кауко.

-Но тот, которого ты заслуживаешь, - маг некоторое время молчал, словно бы собираясь с мыслями. - Не самый подходящий век на дворе, чтобы можно было творить нечто подобное… -И все же, ты способен на это. -Я могу попытаться, а это совсем не одно и то же, - Кауко повернулся к ведьме, вгляделся в ее лицо. - То, о чем ты просила, требует колоссальных усилий и месяцы, если не больше, тщательнейшей подготовки… -Если только не пойти иным путем. Путем, который доступен сейчас тебе.

-Эта распроклятая посудина в моей власти, все верно. И она устроена достаточно умело, чтобы мне не приходилось следить за каждым ее движением. Только направлять. Только корректировать курс. Однако… -Однако ты можешь влезть в ее системы, как к себе домой. И сделать… -Не по душе мне эта идея.

-…из корабля один большой манок. Никто даже не заметит, пока не станет слишком поздно.

-Мне не по душе… -Пусть так. Но ты же хочешь, чтобы терминал уцелел?

Еще долгое время был слышен лишь голос обезумевшего ветра.

-Я попытаюсь. Не ради тебя, помни. Ради того, что важнее нас обоих.

-Как тебе будет угодно, - тихо улыбнулась графиня. - Как тебе будет угодно.

Сон не желал являться к нему уже который час. Дело было далеко не в качке - ледовое чудовище, нутро которого вмещало в себя армию вторжения, казалось, вовсе ей не было подвластно. Дело было, наверное, и не в том, что за весь минувший день у него не выдалось практически ни одной свободной минуты - для привыкшего к тому сбивчивому ритму, в котором существовала Часовая Башня, один или два напряженных дня не могли стать проблемой сами по себе. И все же, и все же… И все же он не спит, а лишь ворочается с бока на бок, то уперев взгляд в голую стену, то уткнувшись влажным от пота лицом в измятую подушку - последняя казалось такой горячей, словно в нее по чьей-то глупой шутке насыпали углей. Перевернувшись на спину, лорд-надзиратель уставился на низкий потолок своей каюты - и, прикрыв глаза, вновь попытался прогнать мысли, терзавшие его с самого вечера.

Причина, по которой его состояние все больше и больше напоминало своего рода лихорадку, Карантоку была прекрасно известна - и потому-то он всеми силами старался не дать своей уставшей голове на ней застрять.

Причина была проста до боли - и отупляющая головная боль действительно сопутствовала сейчас его размышлениям.

Они приближались.

Обещанное время вот-вот должно было наступить.

Представляя себе, снова и снова, исполинскую тушу “Левиафана”, что вплыла уже, наверное, в воды Балтийского моря, представляя то, что их ждет - не саму битву, а время после - маг испытывал странное, шедшее откуда-то из самых глубин его, чувство. Чувство определенно горькое, но вместе с тем слитое воедино с каким-то неуместным, незваным весельем - и чем больше он пытался в нем разобраться, тем сильнее навязывалась ассоциация с висельником, из-под ног которого вот-вот выбьют опору.

Если бы мир только знал о том, что грядет, то, несомненно, смог бы разделить с ним это чувство.

Поднявшись - холодный пол обжег голые ноги - Каранток медленно подошел к небольшому иллюминатору. Рывком распахнул его, позволяя ледяному ветру хлестнуть по лицу. Вгляделся, не обращая внимания на бьющий прямо в глаза дождь, в черные воды, едва отличимые от растянутого над ними мрачного полотнища с редкими прорехами звезд. Интересно, что бы стряслось с планом, что столь долго лелеял и взращивал его спутник, если бы он решился сейчас выйти наружу, если бы покончил со всем одним прыжком в эту безбрежную и безразличную ко всему черноту?

Горько усмехнувшись, лорд-надзиратель чуть притворил оконце. Смелая идея. Смелая, отчаянная…и уж конечно, не для него. Не для рожденного в семье, своим существованием обязанной мерзейшему из предательств, на которые только способен человек. Не для того, кому взамен обещана не только жизнь, но и власть, не для того, кто давно не верит в возможность сыскать лучшее от хорошего и потому - как же порою хочется верить, что лишь потому - хранит данное за века до его рождения слово.

Кольцо из материала, что можно было легко спутать с серебром, становилось все теплее и теплее. Поняв, наконец, истинную причину своей сегодняшней неудачи в ловле сна, лорд-надзиратель в очередной раз горько усмехнулся.

Как же скоро они управились… Стянув кольцо с указательного пальца, Каранток бережно погладил его, и, поднеся к губам, прошептал несколько коротких слов на языке, который этому миру почти уже посчастливилось позабыть.

Спутник его не собирался просыпаться, но в его присутствии сейчас не было никакой нужды. С тем, что должно было свершить, Каранток мог справиться и сам.

Нет. Именно он и должен был это сделать.

Приготовления окончены, маг.

Голос этот не проникал извне, но зарождался в голове вместе с ослепляющей болью. Голос этот поднимался из глубин, постичь которые человеческий разум был вряд ли способен, голос этот был тонок и чист, словно перезвон сосулек. Голос этот был неуловимо далек и бесконечно близок - и поражал тело мага дрожью вернее любого, самого лютого холода.

Теперь мы в силах свершить прокол.

Жестокая судорога скрутила его, заставив опуститься на одно колено. Закрыв глаза, Каранток видел - к счастью, лишь мельком - крохотные клочочки того, что проникало в него вместе со словами. Мельчайшие обрывки видений той, другой стороны.

В эту ночь ты спустишь мой корабль в небо.

Гигантский сводчатый зал. Мертвый, мреющий свет, милосердно укрывавший источник голоса.

В эту ночь ты позовешь нас. Прекрасного голоса. Чудесного голоса. Голоса терпеливого и почти ласкового.

Голоса, слишком идеального для человеческого существа - и потому не приносящего с собой ничего, кроме первобытного страха и первобытного же, глубинного, зашитого где-то на уровне самых базовых инстинктов необоримого отвращения.

Позови нас, маг.

Подобно игле, впившейся в сгнившую от времени ткань, голос прошил всю суть его, до дна выпивая последние капли свободной воли.

Позови нас и мы явимся вновь. Позови. Позови нас… Подняться на ноги было не самой простой задачей, но он совладал с собой даже быстрее, чем рассчитывал. Еще бережнее, чем прежде, стянул кольцо с пальца, вновь нашептывая заученные еще в далекой юности слова.

Кольцо все теплело - его становилось откровенно больно держать. На очередных строках Каранток почувствовал, что спутник его, наконец, пробудился.

Завершающие слова - самые долгожданные из всех - они проговорили уже вместе.

-Тебе, моя королева… На краткий миг коснувшись губами кольца, Каранток размахнулся - и со всех сил, что были еще при нем, зашвырнул его в распахнутое оконце, в черные воды, что приняли вещь из иного мира с поистине чудовищным равнодушием.

Захлопнув иллюминатор, лорд-надзиратель на одеревеневших ногах поковылял к кровати - разговор, не длившийся и десятка минут, вымотал его больше, чем мог бы самый страшный поединок. Едва коснувшись лицом успевшей уже остыть подушки, Каранток почувствовал, как смыкает свои объятия сон. И, не видя больше причин для страха, сдался ему без боя.

Кольцо из материала, так похожего на серебро, отчего-то никак не желало тонуть - словно законы этого мира были писаны отнюдь не для него. Кружась все быстрее и быстрее, раскаляясь добела, оно поднялось над волнами. И, не найдя для себя иных препятствий, устремилось вверх, в траурно-черное небо.