Последнее лето рыцарства (2/2)

А еще он навсегда запомнил поток стрел, выпущенный в их сторону лучниками Уэльса, грозный смертоносный вихрь, сметающий всех на своем пути – кроме самых отважных. Пришло время, и он обратил этот вихрь против французов.

Он вспомнил тот миг на поле Азенкура, когда от удара меча, обрушившегося на его шлем, потемнело в глазах. Да, тогда у него был только миг чтобы выбрать: пошатнуться, упасть, дать втоптать себя в грязь и бесчестье поражения или устоять, отразить удар и продолжать биться? Он устоял... И уже после боя, разглядывая шлем с глубокой вмятиной на нем и корону, с которой была срублена одна из золотых лилий, понял, как близко была смерть... Понял, что не сумел бы удержаться на ногах, не в силах человеческих это было... Сам Бог поддержал его своей могущественной, любящей дланью...

***У его изголовья лежало несколько книг. Сам он уже не мог читать... В последнее время даже не мог слушать. Как только силы несколько возвращались к нему, он тут же расходовал их на то, чтобы продиктовать письмо или отдать очередное распоряжение. Поэтому все остальное время он мог только лежать вот так, полузакрыв глаза, и со стороны, должно быть, казался спящим.Одна из книг, которую он любил перечитывать, которую и сейчас бы с радостью открыл... И еще откроет, когда будут в силы удержать ее в руках... «Life of Our Lady» Лидгейта, труд посвященный ему. «Житие Богородицы». Его Леди. Его единственной Леди. Чистый, светлый, прекрасный образ, сиявший где-то непредставимо высоко, идеал, к которому стоит стремиться всю жизнь безо всякой надежды его достигнуть... И все же он продолжал надеяться много лет, что этому образу суждено будущее, суждено земное воплощение. Он познал чары Венеры, еще будучи подростком, но это не приносило ему того удовлетворения желаний, которое получали другие. Просто мимолетнее наслаждение, конечно, более сильное, чем удовольствие от еды и питья, но гораздо меньшее, чем, например, радости охоты.

Он вспоминал свои смутные сны, ставшие особенно частыми во время болезни, свои неясные грезы. В этих грезах она являлась к нему и садилась около его постели, заботилась о нем и ухаживала за ним. Ее лик был светел и прекрасен, хотя черты лица неясны. Так он всегда смутно представлял себе Богородицу, но была ли то Она, или другая Прекрасная Дама, которую ему не суждено было встретить? Ее прикосновения дарили ему покой и успокаивали боль. Она отирала пот с его чела, подносила питье, которое в ее руках становилось поистине целебным, читала и пела ему, поправляла одеяло, а потом ложилась рядом с ним и обнимала его. Он не помнил, произнесла ли она хоть слова за все время их воображаемых свиданий или так и осталась безмолвной? Он помнил только то, что она всегда смотрела на него с неизменной и неизмеримой любовью во взгляде.Она. Но не Кэт.Не о своей жене он грезил, и часто думал, не грех ли это. Ведь он же был счастлив, когда они поженились! Ему, христианнейшему из королей, иногда виделось в этом супружестве что-то от древних языческих легенд Уэльса, которые он слышал в юности. В них король вступает в брак не только с девой, но и с землей, которую она олицетворяет. Так и Катерина была для него олицетворением Франции.

Он помнил день их свадьбы, дрожащие тонкие пальчики в своей руке, склоненную перед ним прелестную голову, испуганный взгляд... Он знал, что она была прекраснейшей из принцесс, и знал, что она будет прекраснейшей из королев. Он столько времени ждал ее. Ей, своей будущей жене, он хранил верность столько лет, покончив навсегда с распутством юности. Когда он впервые коснулся ее руки, то испытал странное восторженное чувство, какое, как он видел иногда, охватывает совсем молоденьких девушек, когда они получают в подарок новое украшение или иную драгоценную безделушку. Они громко и радостно смеются, целуют подарок и кружатся на месте... И ему тоже вдруг захотелось подхватить Кэт и, крепко прижав к себе, закружить ее под сводами церкви, такую юную и прекрасную, принадлежащую ему одному. Он подавил этот порыв, неловкий и неуместный, но чувство восторга еще долго горело в нем.

Он был счастлив в те первые месяцы рядом со своей королевой. Он был искренне огорчен, покидая ее. И в разлуке он часто вспоминал о ней, иногда его охватывало непреодолимое желание увидеть ее и приласкать, или рассказать ей о чем-то, взволновавшем его. Но странно. У него было много возможностей увидеться с ней, призвать ее к себе... Она могла поселиться не так далеко от него, и они могли бы видеться довольно часто. Он много раз так и собирался поступить, но каждый раз откладывал. Каждый раз, когда ему предоставлялась возможность увидеться с Катериной, он внезапно понимал, что именно в этот момент этого не хочет. И он решал, что встретится с нею не сейчас. Позже. И так продолжалось очень долго.

А потом после изнурительной и долгой зимы, проведенной под стенами Мо, он встретился с королевой в Париже. Как он был счастлив ее видеть! Она была подобна ангелу, ниспосланному с небес ему в утешение. Он не мог понять, почему не встретился с ней раньше, из каких непонятных причин так долго оттягивал этот момент. Ему казалось: вечности не хватит, чтобы налюбоваться на нее, наговориться с ней... Но он начал скучать уже через два дня. Он самому себе боялся признаться, что не того ждал от своего брака. Не об этом мечтал. Он всегда думал – жена должна стать частью его самого. Его лучшей, недостающей ранее частью. И жизнь с ее появлением должна сделаться более полной и совершенной. Но этого не произошло. Кэт была мила и прелестна, но она оставалась отдельным от него человеком, чужим и далеким.

Но она была теперь еще и матерью его сына. Сына, которого он еще ни разу не видел. И, как ни странно, не печалился об этом. Нет, его переполняла гордость при мысли о том, что у него есть сын и наследник. Ему, как любому королю, это было необходимо. Но наследник для него был чем-то абстрактным, скорее, одним из важнейших атрибутов его королевской власти, чем человеком. Он вовсе не жаждал того момента, когда сможет взять сына на руки. И не только потому, что никогда не питал симпатии к младенцам, но и потому, что смутно догадывался: как только возьмет этого ребенка – своего ребенка! – на руки, это будет означать конец его собственной молодости. А он не хотел этого, всем сердцем не хотел. Ибо именно это сердце оставалось еще таким юным, пусть даже тело и разум принадлежали уже зрелому мужчине. Мужчине, у которого будущее уже стало настоящим, а мечты остались в прошлом.

***Катерина была его настоящим. Разгульная жизнь юности – прошлым. Но тот недосягаемый светлый образ так и остался в его помыслах. Было ли это мечтой или все же будущим?.. Душа его пребывала в блаженстве, свете и покое, нерушимых, как его вера, но сердце продолжало тревожно биться, метаться и рваться к чему-то неизбежному, чего он до сих пор был лишен, и чего ему, как подсказывало предчувствие, уже не суждено будет изведать. Не в этой жизни. Ведь кроме любви высокой и божественной, которой он был переполнен сейчас, и кроме любви плотской и нечистой, которой он насладился досыта в юности, и кроме любви-долга, любви-уважения, которые он питал к Кэт и новорожденному сыну, должно было существовать что-то еще. Не та непонятная ему любовь на грани греха и преступления, которая толкает человека на путь лжи, прелюбодеяния и предательства, любовь, ради которой многие из его предков-королей теряли друзей, расположение народа, корону, саму жизнь… Он не мог представить себя на их месте, не мог представить, что ради одного смертного человека можно пожертвовать и долгом, и честью, и спасением души. И именно эта непонятность влекла его, как влечет все непознанное.

Но ведь бывает и другое. То, что воспевают в песнях и рыцарских романах. Любовь к Прекрасной Даме, единственной истинной возлюбленной, недоступной и потому желанной. Потому ли? Еще когда он был подростком, грезящим об идеальной куртуазной любви, один из его учителей сказал: «Если рыцарь добивался любви своей дамы, больше он ее не желал никогда». Что-то глубоко возмутило его тогда в этих словах, но он был слишком молод и неопытен, чтобы возразить. Он и сейчас бы не смог найти нужных, достаточно мудрых слов, чтобы передать эту мысль. Да и мысли не было, была лишь смутная догадка о том, что ЕДИНСТВЕННАЯ и ИСТИННАЯ любовь не проходит, но и дается не всем. Он как-то интуитивно чувствовал, что есть какая-то иная сила, еще никем неизученная и невоспетая, которая объединяет и заключает в себе все три разновидности любви, какое-то чувство, которое долг возводит в высшее наслаждение, а низменную страсть к человеку во плоти возвышает до ангельской чистоты и преклонения.

***Солнечный свет пробивался сквозь неплотно сомкнутые веки. Он уже так устал от этого бесконечного душного лета! И ждал осени с утренними заморозками и вечерней прохладой. Дивное время для охоты. Как давно он не охотился? Возможно, когда придет эта сладостная пора, он уже сможет держаться в седле… Сердце сдавило тягостным унынием. Даже если и сможет, то вряд ли у него будет время уделить охоте хотя бы день. Одному Богу известно, что тогда будет твориться во Франции. Но… всего лишь ОДИН ДЕНЬ. Неужели он, король, и этого не может себе позволить?.. Он представил себе лес, одетый в осенние цвета, деревья, трепещущие под ветром подобно рядам знамен, расправленных в его честь.Он пожалел, что под рукой нет еще одной из его любимых книг, «Мастера дичи». Книги, написанной его кузеном Эдуардом, герцогом Йоркским в дар ему, тогдашнему принцу Уэльскому. Впрочем, он и так помнил ее почти наизусть. «Как только обучишься этому искусству, ничто уже не может стать более восхитительным и угодным Богу, так как охота отнимает много времени и не оставляет ни минуты для праздности: с самого утра, когда охотник встает и видит сладкое и чистое утро и ясную, солнечную погоду, и слышит он пение маленьких птиц, вплоть до самого вечера, когда он возвращается домой и сам счастлив и здоров».У него и так не было ни минуты для праздности более. Но и для охоты тоже. Наверно ему все же необходимо позволить себе это развлечение. Как только он достаточно окрепнет телом, охота поможет укрепить и его дух. Потому что, признавался он себе, только в те минуты он и бывал по-настоящему счастлив за всю свою жизнь, когда следил за полетом стремительного сокола, преследующего добычу, или когда мчался во весь опор за гончими, взявшими след кабана или оленя. И дело было вовсе не в предвкушении добычи, какой бы славной она ни оказалась, а в самой скачке, свежем ветре, бьющем в лицо, ощущении полной свободы, пусть и иллюзорной, пусть и всего на несколько часов – но свободы.

Он любил охоту летом, когда по утрам лес сияет бриллиантами от еще не сбитой с кустов росы, и когда, возвращаясь домой в теплых сумерках, можно на ходу обрывать с кустов зрелые орехи. Он помнил, как раскалывал скорлупу прямо руками, утоляя ядрами самый острый голод после целого дня, проведенного в движении и на воздухе. Даже усталость после такого дня была блаженством... Но еще больше любил он охоту осенью, когда дни так же солнечны и лучезарны, как летние, но по утрам трава уже покрывается инеем, а вечером леса окутывают густые туманы.

Он вспомнил, как однажды углубившись в одиночестве в чащу леса, почти непроходимую, в глубине переплетения уже оголенных ветвей деревьев и темного кустарника, увидел вдруг ни на что не похожее удивительное сияние. Завороженный, он спешился и углубился в дебри. Среди старых искривленных деревьев он обнаружил невысокий пригорок, поросший молодыми кленами, такими тонкими, что он с легкостью смог бы сломать любое деревце. Их полупрозрачные золотисто-алые листья мягко и ровно сияли сквозь туман.

Очарованный, охваченный непреодолимым порывом он упал на колени прямо на кленовую листву и поднял глаза к бледному осеннему небу, проглядывающему между густых ветвей. Никогда раньше он не молился так истово. Но впервые он ни о чем не просил у Бога, не спрашивал совета, не каялся, не молил о прощении или утешении... Он лишь благодарил, благодарил из самой души, со слезами на глазах, благодарил за все данное ему милостью Божьей, благодарил за жизнь, за молодость, за силу, за холодный чистый воздух, который наполнял его грудь, за радость этого свежего осеннего утра, за неподвластную словам красоту этого осеннего леса...

Среди величия природы, этого чуда божественного творения он чувствовал себя близким к Богу почти так же полно, как в храме. Природа была одним из прекраснейших храмов, зодчим которого являлся сам Всевышний.

Бог был самым близким и самым дорогим для него существом. Бог, который хранил и наставлял его всю его жизнь. Бог, который сберег ему эту жизнь и сотворил для него чудо. Бог, чье присутствие всегда было ощутимо и реально. Кто, как не Бог закрыл его от стрел при Шрусбери и от мечей при Азенкуре, кто, как не Бог спас его в юности от гибели, когда он был заложником Ричарда, кто, как не Бог сохранил его от стольких покушений на его жизнь и в бытность принцем, и в бытность королем? Никто кроме Бога этого сделать не мог.

***Он часами мог простаивать на коленях, распевая гимны или шепча сладостную латынь молитв, и в эти часы он уносился духом куда-то далеко, оставляя на земле свое бренное тело, и прикасался мыслями к чему-то настолько высокому и прекрасному, равного которому он не мог обрести в этом мире. Вот почему – чего бы ни достигал он здесь, этого казалось недостаточно. Он стремился к неизведанному и желал недоступного.

Любил ли его Бог? У него никогда не возникало в этом сомнений. Бог творил для него невозможное снова и снова. Все, даже самые близкие и верные думают, не решаясь сказать – невозможно удержать Францию. Он знал это. Но так что ж! Генрих снова усмехнулся. Они думали – «невозможно» и когда он должен был удержать под своей властью Англию. Они думали и говорили – «невозможно» перед его походом во Францию. Они думали и говорили – «невозможно» накануне каждой из его побед. Он перестал понимать смысл этого слова. Невозможное стало для него несущественным.

К тому же сейчас ему не нужно совершать ничего невозможного. Всего лишь пережить это утомительное лето. Осень его вылечит. Наверно вылечит. И когда воздух станет морозен и свеж, а небо высоко и прозрачно, он снова сядет в седло и позволит себе такую роскошь, как целый день, проведенный на охоте в Буа-де-Венсен. Из всех его мыслей за последние несколько часов – эта была самой приятной. Возможно, сегодня он сможет снова заснуть без боли, а завтра проснется еще более окрепшим и отдохнувшим. Главное сейчас - не пытаться двигаться и ограничиваться лишь размышлениями. О чем угодно.

***Генрих думал о чем угодно – но не о смерти. Смерть казалась невероятной, пока он видел это ослепительное летнее небо, которое словно благословляло его своим сиянием на дальнейшую долгую жизнь и дальнейшие подвиги. Он был слишком молод и слишком обласкан жизнью, чтобы, даже совсем обессилев, поверить в смерть.

Только когда над его головой сомкнутся своды Венсенского замка, Генрих подумает о смерти и поверит в нее. Но пока он видит небо и мечтает об осени, которая принесет – как он верит – ему исцеление. Но осени он уже не увидит.

Король Генрих умрет в последний день лета, последнего лета последнего рыцаря-короля...