2. Утомленное Солнце (2/2)
Тогда Неда впервые словно осенило, что нужно сказать.- Он вас не ненавидит. Он вам завидует. Тому, что вы молоды и сильны, тому, что у вас впереди целая жизнь, а ему скоро умирать.Гарри не ответил. Только кивнул и пожал Неду руку, словно в благодарность за эти слова. С тех пор они с Гарри стали особенно близки. Принц часто делился с ним сокровенным, чем-то таким, о чем – Нед откуда-то это знал – принц не рассказывал больше никому. А Нед вдруг осознал, что такой Гарри, мрачный, придавленный тяжестью сомнений и невеселых мыслей, ему гораздо дороже беспечного гуляки Хэла. Принц словно приоткрыл для него уголок своей души, недоступный более никому. И хотя озарений подобно тому, в первый раз, больше не случалось, но принц, кажется, и не ждал от Неда особо умных слов. Ему достаточно было просто выговориться, а Неду ответить первое, что придет в голову.Возможно, принц считал его непроходимым тупицей, который не в состоянии понять его высокие помыслы. Нед и правда не все понимал. И не на все, что понимал, мог найти ответ. И не на все, на что находил, осмеливался ответить. Но он ощущал все чувства Гарри как свои собственные, и всегда стремился отвлечь его от тяжелых мыслей шуткой или пустым разговором. Иногда принца это раздражало, он морщился и смотрел на Неда, как на недоумка, но чаще всего это срабатывало, принц улыбался и снова становился прежним Хэлом, веселым и беззаботным.
В конце концов, он окончательно махнул рукой на придирки отца и пустился во все тяжкие, видимо, рассудив, что раз его стремление быть примерным сыном отклика не находит, то стоит хотя бы пожить в свое удовольствие перед тем как... Нед гнал от себя мысли о неизбежном, пока была возможность, поэтому, когда это все-таки произошло, удар оказался ошеломляющим.Гарри стал королем. И должен был навсегда исчезнуть из его жизни. И Нед очень скоро понял, что такая жизнь – без Гарри – хуже смерти. Именно потому, что тот изменился, отрекся от прежних привычек и развеселой компании. Потому, что он, как по волшебству, стал королем истинным и великим. Неду всегда принц казался чем-то особенным, он всегда ждал от него чего-то – и дождался. Ради этого чуда стоило даже потерять его расположение...
Потому что теперь можно было точно верить и знать, что кроме этой беспросветной черной рутины есть что-то еще. Что-то большее. Есть свет, есть стремление к величию и к истине, то, что избрал Гарри, в конце концов... Что сказки о чести и достоинстве, о рыцарстве, жертвенности и благородстве, не просто сказки, что в мире есть не только грех и грязь, и что даже если у такого, как он, была возможность прикоснуться к этому высокому и далекому, значит, и сам он не только прах и пыль... Понять это, испытать, прикоснуться к свету, а затем снова вернуться во тьму?Это все равно, что заживо быть сброшенным в Преисподнюю.
Вот почему Нед, единственный из всех, не выдумал себе несуществующей обиды, а смирился и пошел в услужение к королю. Он помнил его обещание: «Исправьтесь, покажите себя с хорошей стороны, и вас определят на службу». Конечно, Нед мог рассчитывать на нечто более почетное, чем место слуги... Но он сам выбрал себе такой удел. Так он мог быть ближе всего к Гарри.
Ради чего, иногда спрашивал он себя. Ради чего все эти унижения без малейшей надежды на признательность, на награду? Но никакая награда не была ему нужна. Кроме редких возможностей побыть с ним рядом. Просто рядом, не удостаиваясь ни слова, ни жеста, ни взгляда. Поддержать стремя, подать полотенце, помочь стянуть сапоги. И ни разу даже не поднять глаз, не обнаружить себя ничем, не намекнуть на то, что когда-то их что-то связывало. А, может, и не связывало ничего, и все это Нед придумал сам...***Но все же «это» было, вот почему сейчас он к королю ближе, чем кто-либо другой. Пусть никто об этом не знает. И только одно не дает покоя – как долго это еще будет продолжаться? Возьмет ли Гарри его с собой в поход. Нед, наконец, решился задать этот вопрос...- Ваше Величество... – начал было он.- «Величество», - усмехнулся вдруг Генрих. - Мне до сих пор непривычно слышать это от тебя. Помнишь, как ты называл меня раньше, Нед?
Нед насторожился. Он слишком дорожил тем, что имел, чтобы рисковать этим. Чтобы позволить себе забыться.
- То, что было раньше, уже не вернуть, - уклончиво ответил он, так как совсем без ответа оставить вопрос Генриха было нельзя.
- Я знаю, что не вернуть, - сурово сказал Генрих, и уже мягче добавил. - Я спросил, помнишь ли ты?Нед осмелился взглянуть на него. Он был почти уверен, что Гарри его испытывает, он постоянно устраивал такие испытания людям своего окружения. Но сейчас взгляд короля не казался испытующим или даже равнодушным – в глазах была тоска. Нед растерялся, но подумал, что лучше рискнуть расположением короля, чем лгать ему. Тем более, после его слов о том, что он никому в мире не может верить. Ну что ж, пусть король и не доверяет никому, но ему, Неду упрекнуть себя будет не в чем.
- Могу ли я забыть об этом, государь? - сказал он. - И разве бы я был сейчас здесь, если бы не помнил?Генри улыбнулся, и в его глазах снова промелькнуло что-то БЫЛОЕ. Ради этих едва уловимых искорок, подумал Нед, стоило вытерпеть все, и продолжать терпеть дальше. Хэл все еще был здесь, пусть надежно запертый под непроницаемой маской королевского величия, но он был жив и он по-прежнему нуждался в нем, Пойнсе.
Гарри - король, почти небожитель, солнце, которому суждено сиять вечно. Он, Пойнс – ничтожный смертный, его судьба – обратиться в прах и быть забытым. А у Гарри впереди вечность, он будет жить в памяти людской, летописях и легендах. Многие поколения будут любить его и славить, для сотен людей он станет героем и примером для подражания.
Но ни у кого из тех грядущих и, быть может, великих, что будут обожать Генриха и преклоняться перед ним, не будет того, чем обладает он, Эдвард Пойнс, жалкий червь, безродное ничтожество – возможностью находиться рядом со своим королем, дышать одним с ним воздухом, слышать его голос, слышать собственное имя из его уст, встречаться с ним взглядом, касаться его руки, видеть его глаза – непостижимые, как море, и его улыбку, простую и ясную, просто знать, что он есть, здесь и сейчас, и никакие летописи и легенды его не заменят.
Пусть после Гарри, как и любой великий монарх, будет принадлежать вечности, но сейчас он принадлежит только ему, Неду, на эту грусть и морщинки у глаз, на этот усталый взгляд имеет право только он один. От этих наверняка крамольных, почти греховных мыслей сердце согревалось, как птица, залетевшая с мороза в теплый дом. Я больше ни о чем не прошу, твердил он про себя. Ничего большего, чем у меня сейчас есть. Только бы меня этого не лишили.- Наверное, я должен наградить тебя за верную службу, - сказал задумчиво Генрих, и Неду стало страшно, в этой фразе ему послышался намек на близкую разлуку.
- Для меня нет высшей награды, чем служить вашему величеству, - произнес он, понимая, как пошло и высокопарно это звучит.Лицо Генриха омрачилось, но Нед не смог бы сочинить ничего другого.- Позвольте мне только быть при вас, не отсылайте, возьмите с собой в поход, вот все, о чем я смею просить…И Нед, потеряв контроль над своими чувствами, приник поцелуем к руке Генриха.- Прекрати!
Генрих резко вырвал руку, и Нед представил, как его брови грозно сходятся на переносице, правда, головы поднять больше не посмел, просто слушал плотную давящую тишину, думая, что теперь ему не видать Франции, как своих ушей.- Ты не должен так передо мной унижаться, - прозвучал неожиданно мягко голос Генриха. - Только не ты, мы ведь были…Генрих запнулся. Пойнс, все еще не смея взглянуть на него, ждал.
- ...боевыми товарищами когда-то, - закончил, наконец, Генрих и Нед подавил вздох.
Глупо, конечно, было надеяться, что король назовет его другом, даже в прошедшем времени… а вдруг… вдруг в этом все и дело, что в прошедшем времени ему не хотелось этого произносить? Пойнс вскинул глаза на Генриха, стремясь у него на лице прочесть ответ, но лицо короля вновь стало бесстрастным.- Я возьму тебя с собой во Францию, если это так важно тебе. Я только прошу не целовать мне впредь руки. Лучше уж так.Он взял Неда за руку и пожал ее.- Только ты у меня и остался, - сказал Генрих. – Но я знаю, что не имею права довериться даже тебе. Доверие ослабляет, а предательства все труднее становиться переживать.- Я никогда не предам вас, Ваше Величество! – воскликнул Нед горячо.
- Я это слышу от каждого, - ответил Генрих холодно.
«Но я же не каждый», хотел сказать Нед и запнулся.Король и так уже, по сути, сказал ему об этом, только другими словами, как и о том, что его предательства он не вынесет.
- Вы можете мне не доверять, – тихо сказал Нед. - Если вам так спокойнее, то пусть так и будет. Но я клянусь…Генрих жестом остановил его.- Не надо клясться, не надо. Меньше всего я желаю, чтобы ты по моей вине когда-нибудь сделался клятвопреступником. Просто будь рядом... пока можешь.Нед улыбнулся и кивнул, хотя в горле заскребло. Это было больше, чем он смел рассчитывать. Но что поделать, если всегда хочется еще большего?.. Но если Генрих может противостоять своим желаниям, то и он сможет.- Я так устал... - король зажмурился и прикрыл лицо ладонью. - Мне с самого дня коронации все кажется – это когда-нибудь кончится. Это все временно, нужно лишь выполнить свой долг... Закончить со всеми обязанностями, переделать все дела, и я снова буду свободен... Я не могу отделаться от этого ощущения, а ведь знаю, что это навсегда... Всех дел не переделать, а долг – это то, что не имеет конца. И потому невозможно его выполнить. Но я все же не могу полностью в это поверить. Мне нужна хотя бы крошечная надежда, что для меня еще возможен исход... Хоть когда-нибудь. Пусть это только иллюзия, но без нее я просто не выживу.- Вам нужно отдохнуть, - сказал Нед беспомощно.
Он боялся, что Гарри снова намеревается всю ночь бодрствовать перед алтарем в своих бесконечных разговорах со Всевышним, а ему придется бодрствовать поблизости, оберегая уединение короля. После подобных бессонных ночей Гарри выглядел суровым и собранным, и словно бы бодрым, но тени вокруг глаз становились глубже, и Нед изнывал от тревоги – как он выдержит еще один напряженный день, не отдохнув ни минуты. Но сегодня Генрих безропотно позволил себя уложить... Иногда наедине с Пойнсом он становился покорным, как ребенок, которому не достает ласки, тогда Нед мог о нем заботиться и выполнять его маленькие капризы – и это было счастье.
- Расскажи мне что-нибудь, - попросил Генрих.Нед постарался выдавить из себя улыбку. Это стало чем-то вроде традиции – Нед днем шатался по городу и прислушивался к разговорам. Потом по вечерам пересказывал их Генриху – если у того было желание слушать. Но только то, что могло бы его заинтересовать, а еще лучше, позабавить. Ничего огорчительного он не передавал. О плохом и так всегда найдется, кому рассказать. А его дело развлечь Гарри. Хотя именно сейчас, когда сердце сжимается от тревоги и нехороших предчувствий, меньше всего хочется болтать о пустяках, притворяясь беззаботным. Но смеет ли он жаловаться? Он каждый день видел, как король загоняет в самую глубину своей души сомнения и страхи, тоску и усталость. Надевает постылую корону и если нужно - улыбку. И садится на трон, чтобы управлять и править, принимать решения и судить, казнить чаще, чем миловать, вершить Божью волю...Он заставляет себя жить так, потому что не принадлежит более себе, а своей стране и Богу. Но он, Нед, разве он принадлежит себе? Он принадлежит Гарри. А значит, по его желанию должен запрещать себе чувствовать и переживать, покорно надевать на лицо улыбку и нести чушь для того, чтобы его королю стало хоть немного легче.
Впрочем, сегодня долго стараться не пришлось. Гарри почти сразу уснул. Нед сидел, вглядываясь в его отмеченное печатью забот лицо, которое даже во сне редко становилось безмятежным. И думал о том, что самым прекрасным было бы умереть за него. Заслонить своим телом от вражеской стрелы или кинжала мятежника. Это было бы так просто, намного проще бесконечного страха потерять его.
Помочь отвлечься от дневных забот, а после оберегать сон своего властелина – это все, на что он способен. Но есть ли кто-то, кто способен сделать для Генриха больше?.. Пойнс улыбнулся своим мыслям. И на этот раз его улыбка была искренней.Только когда в твоей жизни появляется нечто такое, без чего не стоит жить, только тогда ты и понимаешь по-настоящему, что жить – стоит.