Прости меня (2/2)

– Ты сказал, что был у него, – поторопил он меня.

– Я всех пациентов своего отделения посещаю, когда те поступают на лечение. Я уже сказал – это самый обычный случай передозировки, – я говорил с ним сухим бесцветным тоном, понимая, что меня уже начинает раздражать подобного рода диалог, который пора заканчивать.

Все получалось не так, как мне бы этого хотелось. Моего Рихарда больше не существовало, а этот был мне не знаком, не близок и даже немного неприятен. Я сказал ему напоследок, что, если он хочет, может навестить своего друга, но для его же безопасности заходить в палату сейчас не стоит.

Сделав над собой неимоверное усилие, я пошел дальше по коридору, оставив Рихарда наедине с самим собой. Впрочем, ненадолго. Он догнал меня и рухнул на колени, захватив полы халата, начал за них тянуть меня на себя.

– Я тебя прошу, я тебя умоляю, помоги ему! – закричал он в отчаянии.

У него на глазах выступили слезы, руки задрожали, и сам он затрясся крупной дрожью. Я видел такое не раз. В тот момент его одолевал почти животный страх, и он не мог с ним совладать.

– Рихард, встань сейчас же! Ты что творишь? Совсем с ума сошел? – я ухватил его под руки, пытаясь поднять с пола.

– Тилль, я тебя очень прошу, я заклинаю, что хочешь сделаю, только помоги ему. Он не выдержит. Я знаю. Ему больно. Он слабый. Он уже не первый раз в клинике. Это все из-за Шнайдера, он винит себя в том, что произошло, понимаешь? – Рих не унимался, а только набирал силу в голосе, мне казалось, он уже орал на весь этаж.

– Да встань же ты! Перестань позориться, люди же смотрят, – процедил я сквозь зубы и рывком поднял его на ноги.

Еще с минуту назад он стоял с надменным, испепеляющим все на своем пути взглядом, разговаривая со мной сквозь зубы, будто находясь выше всех. Все вокруг ему были должны или, по крайней мере, обязаны. Но вот он получил отказ, поставивший его в тупик, застигший врасплох, на который он не в силах повлиять ничем, и он уже готов в ногах у меня валяться, выполнять любые прихоти, лишь бы заполучить желаемое. Наркоман.

Я ухватил его под руку и повел в ординаторскую, где уже собирался домой Ридель. Не обращая на него никакого внимания, я усадил Круспе на диван, точнее просто швырнул его на продавленные изношенные подушки.

– Ты что устроил, мать твою?! Ты себе хоть немного представляешь вообще, в каком свете ты меня перед коллегами выставил? Кто тебе дал право обращаться со мной подобным образом? Неужели ты думаешь, что после всего того дерьма, вылитого на меня шесть лет назад, я безоговорочно брошу все, дабы исполнить твою очередную блажь, твою сиюминутную прихоть? С меня достаточно, дорогой мой! Ты за все это время ни разу – ни одного долбаного раза, мать твою! – не удосужился хотя бы позвонить мне! А теперь ты объявляешься с требованием спасти твоего… твоего друга?! Рихард, ты слышал о таком понятии, как совесть? Нет?! – меня самого несло на волне истерики.

У меня как будто некий клапан открылся, словно тугая пружина, сдавливающая и сдерживающая меня все эти годы, наконец, лопнула, взорвалась и исчезла, дав волю всем моим обидам, так долго копившимся внутри, отравляющим меня все эти годы. Я никогда не позволял себе ничего подобного, уж тем более в отношении Рихарда. Я даже в сердцах замахнулся на него, но Ридель вовремя меня остановил, перехватив занесенную для удара руку.

Я стоял и задыхался от душащей меня злобы. Злобы на Круспе. Невидящим взглядом застланных от навернувшихся слез истерики глаз я смотрел тогда сквозь него. Я не хотел ни видеть его, ни слышать его голос. Мне была ненавистна сама мысль о его близком присутствии. Я в изнеможении схватился за голову, в висках дробно застучало, и мне потребовалось время, чтобы окончательно отдышаться и прийти в себя. Осознание того, что могло произойти секундой назад, меня испугало.

– Все, все. Я успокоился, – сказал я Оливеру, не оборачиваясь, – отпусти, я его не трону.

– Смотри мне, – погрозил он кулаком и, накинув на плечи куртку, заторопился к выходу, – я тебя впервые вижу таким, и мне это не нравится, – сказал он напоследок, после чего скрылся за дверью.

Я устало опустился в кресло, стоящее напротив дивана, где вжавшись в обивку и зажмурившись, сидел Рихард, видимо все еще ожидавший удара.

– Прости, я не знаю, что на меня нашло. Но я уже сказал, что он находится под наблюдением другого врача, – я кое-как справился с собой и сумел проглотить душившие меня слезы отчаяния от осознания, что Пауль для Рихарда не просто мимолетное увлечение. – На этом наш разговор закончен. Если тебя или ваш менеджмент это не устраивает – в Берлине есть еще несколько реабилитационных центров для наркозависимых.

– Прости и ты меня, прости! Я очень виноват перед тобой, но мне кроме тебя обратиться больше не к кому. Мне нужна твоя помощь. Ему нужна твоя помощь. Он не сможет сам справиться. Он не я. – Рихард понимал, что я не верю его словам, и решил добавить, – я сейчас не употребляю ничего. Неужели ты думаешь, что если я смог отколоться, то бросить травку мне будет сложно?

– Конечно, не сложно. На чем ты сейчас? Барбитурат, амфетамины, кокаин?

– Я тебе сказал правду. Решать тебе – веришь ты мне или нет.

Поджав губы, я все ж таки с недоверием отнесся к его словам, но речь сейчас шла не о нем. Рихард наивно полагал, что я могу заставить Пауля пройти курс реабилитации и насильно вылечить его от этой зависимости. Он забыл, чего ему самому это стоило, и сколько кругов ада было им пройдено, когда он по собственной воле решил завязать. Все же мне удалось его убедить, что ничего страшного не произойдет, если не я буду курировать Ландерса.

Я проводил Круспе к нему в палату и оставил там, а сам отправился по вызову в реанимацию. Позже мы снова встретились на другом конце коридора от палаты, где был Пауль. На этаже уже заканчивался ремонт, и шла завершающая его часть – установка решеток на окнах.

В коридоре оставалось одно свободное окно, из которого на новенькую напольную плитку струился вечерний свет широкой золотистой дорогой, словно олицетворение чего-то светлого и чистого, непорочного и свободного, ожидающего где-то там, за пеленой прозрачного, душистого осеннего воздуха, напоенного ароматами поздних цветов и палой листвы. Того, к чему в этих стенах нужно стремиться изо всех сил.

– Здесь как в тюрьме, – Рихард остановился возле меня, не поднимая глаз и скрестив руки на груди.

– Это всего лишь мера предосторожности. Как Пауль? – спросил я для проформы, ничуть не беспокоясь за него.

– Ему очень плохо. И страшно. Я попробовал его покормить, но ничего не вышло. У него синяки и кровоподтеки на запястьях от ремней. Он очень просил снять их, – его голос звучал виновато.

– Я надеюсь, ты не поддался на эти уговоры? – обеспокоенно спросил я у Рихарда.

Он поднял на меня взгляд провинившегося подростка, и в этот момент я увидел, как дверь палаты позади Рихарда медленно открылась. Сгорбившись от очередного спазма, Пауль вышел в коридор, воровато озираясь по сторонам и прикрывая рукой глаза от безжалостно бьющего по ним солнечного света. Он направился к тому самому окну.

Рихард, завидев застывший ужас у меня в глазах, обернулся и кинулся к нему:

– Нет, стой!

Но было слишком поздно – Пауль, не без усилий взобравшись на подоконник, уже готов был выйти к манящей его свободе. Застыв на мгновения в проеме, он обернулся на окрик Рихарда. В больничной рубахе, босиком, с блаженной полуулыбкой на просветлевшем лице, освещенный золотом, льющимся из распахнутого окна, он был похож на ангела, случайно пролетавшего мимо творящегося здесь ада.

Оглядевшись по сторонам, он открыто и широко улыбнулся бежавшему к нему Круспе и, махнув ему на прощание рукой, устремился в зовущую прекрасную даль, шагнув вниз.