para bellum (1/1)

И все же мы понимали горькую правду: с друзьями мир не нужен.

Если мы стремимся к миру, то должны иметь смелость

строить его вместе с нашим врагом.Шимон Перес В нижнем мире не существует ни дня, ни ночи, потому что однажды запечатанный медный кувшин, в который царь Соломон согнал семьдесят два нравных демона, обеспечив порядок и людям, и им самим, погрузил Гоэтию в вечную тьму. Есть только постоянные ритмы, в которых демоны существуют: условная экзальтация и условный покой, да и эти порядки в последнее время сильно порушены, поэтому даже в ожидаемый период покоя и гипотетического сна тут и там можно встретить взбалмошную бесоту или нервного высшего демона. Руслан старается выбрать как бы ночное время, когда меньше всего шанс встретить кого-то из высших на нейтральной территории, потому что вряд ли кто-то будет в восторге, увидев его с короной Арсения в руках. Либо всем, либо никому, и в этом есть своя справедливость, однако Руслан помнит, что во всей этой каше со справедливостью изначально были проблемы. Если придет время, все остальные тоже получат короны обратно, но так ли это важно, пока вся эта война, которой не видно ни конца, ни края, грозит катастрофой для всех? Руслан пока не понимает, какой и какого рода, не понимают этого и короли – и другие высшие демоны тоже. Но информировать о своем решении Руслан никого не собирается, потому что знает: его не просто не поймут, но скорее всего еще и воспрепятствуют. Отчаянные времена требуют отчаянных мер. – Руслан? – Слышится голос, и тот закатывает глаза, потому что все как всегда очень вовремя. – Я, конечно, не эксперт, но это мало похоже на твою корону. Паша обходит его спереди, явно прекрасно различая все и через защиту – Руслан, конечно, поставил ее по мере сил, но всегда нужно помнить, что он хоть и король, но в иерархии плетется где-то внизу. Он понимает, что бесполезно что-то отрицать, поэтому просто пожимает плечами: надо быть идиотом, чтобы не отличить эту корону, потому что только одна корона в Гоэтии выглядит так. На общих сборах Арсения всегда было видно сразу – локоны из цепей, оканчивающихся острыми наконечниками копий, всегда привлекали взгляд, а еще могли запросто потянуться к шее неугодного и попытаться его придушить. Руслан и сам однажды оказался жертвой: ляпнул что-то, потревожившее покой нравного губернатора, и моментально получил свое – цепь одним ударом просто снесла с его головы его собственную корону. Руслан улыбается этим воспоминаниям. – Паш, давай просто сделаем вид, что ты ничего не видел, – твердо говорит он и смотрит Воле прямо в глаза – на демона мудрости и прорицания можно влиять только честностью. – Я все равно уже для себя все решил. Защита ослабла настолько, что мне почти не пришлось снимать ее, чтобы перепрятать короны. Рано или поздно они все равно обнаружатся, но тогда может быть уже поздно. Разве это не единственный способ хотя бы попытаться вернуть все на круги своя? Паша скрещивает на груди руки и пытается что-то сказать, но Руслан ему не дает, поднимая руку в останавливающем жесте; и на Воле тоже виден след всего происходящего – от губ идут глубокие заломы, кожа, некогда бледная и натянутая, испещрена мелкой сеткой сухих морщин, каждая из который напоминает Руслану о пространственных изменениях, которых ставится все больше. Одно из них ползет прямо между ними – по земле, как черная недвижимая змея. – Антон нарушил порядок. Нарушил баланс, даже если думал, что это будет во благо. Возможно, оно и было во благо на какое-то время, но только для людей, – Руслан садится на один из скалистых камней и кладет на колени корону Арса. Она, словно живая, чуть лениво звенит цепями, и не сопротивляется, словно чувствуя, что вот-вот воссоединится с хозяином. – Но здесь все катится в хаос. Антон слаб настолько, что уже не в состоянии даже поддерживать шабаши, а короли слишком горды, чтобы делать это. А тот, кто готов, не обладает достаточной силой. Перераспределение энергии нарушено, вокруг ползут непонятные пространственные изменения, которые скоро доберутся до наших унитазов и будут красть даже наше говно. И единственный способ изменить хоть что-то – это сделать так, чтобы Арсений вернул себе печать. Хуй знает, что будет дальше, но это похоже хотя бы на зачаток какой-то идеи. А с короной он сможет сделать это быстрее. Она же связана с печатью неразрывно, если он, конечно, сможет эту корону надеть. Я пока не знаю. Паша не прерывает его и только проводит рукой по лицу – на секунду кажется, что кожа его настолько истончилась, что сползет с лица вместе с ладонью. – Я все понимаю, – он вздыхает и пытается коснуться короны Арсения пальцами, но та больно жалит его наконечником. И даже, кажется, шипит. – Я все равно не смогу тебе помешать, даже если и захочу, потому что я не вхожу в число хранителей этой тайны. Теперь вроде как остается только надеяться, что Арсений сможет ее надеть, хотя это риск. Если защита все еще работает хотя бы вполовину, она способна вернуть его в то состояние, в котором он был при лишении сигила. Руслан гладит корону по ободку и кивает. – Знаю. И знаю, что Арс никогда не откажется от шанса надеть ее вновь.??? Бебур не большой любитель подниматься в верхний мир, но ему приходится, потому что только оттуда есть возможность (пусть и призрачная) увидеть эти пространственные изменения со стороны – через отражения. Он идет к этому решению долго, потому что все еще надеется, что и по книгам сможет понять, что происходит сейчас в Гоэтии. Но когда он просто спотыкается об очередной фолиант и едва не пропахивает носом пол библиотеки, становится ясно – одной теорией тут не обойдешься. От травмы его благородный нос спасает твердая Димина рука – тот цокает и помогает Андрею подняться, ногой отодвигая фолиант с линии огня. Бебур выглядит ровно таким же измотанным, как и все остальные, но ему, очевидно, еще хуже, потому что пространственное изменение, первое появившееся в его саду, уже поглотило почти половину его поместья. Больше Бебур не может находиться там – через небольшое количество времени его не исцеляют даже самые сильные зелья. – Оставайся на нейтралке, не ходи к себе больше, – тихо говорит Дима, придерживая Андрея за локоть; тот мотает головой, словно отгоняя наваждение, и силится улыбнуться. – Или поднимайся в верхний мир, может, там будет лучше. С этим беспорядком уже не знаешь, где больше хапнешь силы. Но тебе прям нужно, ты уж извини. – Спасибо, – с сарказмом тянет Бебур, но даже сарказм у него выходит не злой. Да и какая злость – Позов же переживает. Он в целом миролюбивый и никогда не идет на конфликт, а потому в этих столкновениях атлантов всегда оказывается на задних рядах, зато с поп-корном. А тут и с поп-корном не посидишь, потому что и твое кресло сметет тоже. – Ты тоже ничего не нашел? – Спрашивает он почти без надежды, и Дима разве что не виновато голову опускает. – Ясно, неудивительно. У меня ощущение, что когда мы поймем, эту хуйню взад уже вернуть будет нельзя. Надеюсь, что я ошибаюсь, вообще впервые надеюсь на свою ошибку. Андрей оставляет Позова дальше безуспешно штудировать книги, потому что кто-то все равно должен это делать, и у Димы явно больше сил; Бебуру бы действительно пересилить себя и подняться в верхний мир, но он тянет до последнего, не зная даже, в какую точку ему перемещаться и что вообще делать. Как пытаться увидеть эти пространственные изменения со стороны? Как попытаться потрогать их между мирами? Будут ли они вообще между мирами? Наши все вопросы. Решается он в одну секунду, когда в отражении грязной лужи в скудном библиотечном саду видит свое лицо – настолько неузнаваемое, что даже ему, высшему демону и губернатору, становится жутко. Оно больше напоминает человеческую мумию, но плохо обработанную и хреново спрятанную, так что даже человеческие мумии выглядят лучше. Изменения быстрее убивают самого к ним восприимчивого – или же быстрее делают сильнее. Как повезет. Андрею вот не повезло: и он, задержав дыхание, просто опускает лицо в мутное отражение лужи, доверяясь случаю и даже не выбирая пункт дальнейшего назначения – пусть случай забросит его туда, куда нужно, а дальше он уже разберется.dangermines Он снова спотыкается, но здесь уже нет Димы, который его смог бы поднять – и Бебур больно бьется коленом о металлический знак, с разочарованием отмечая, что ему пусть и стало получше здесь, наверху, тело чувствует физическую боль ровно так же, как и человеческое. Такой себе высший демон из него сейчас, раз даже металлическая табличка способна оставить на его колене нехилую гематому – хотя от такого удара у обычного человека вполне могло бы раздробить коленную чашечку. От этих безрадостных мыслей Бебура отвлекает чей-то тихий стон, и он вскидывает голову, мгновенно напрягаясь – вся его лекарская эмпатичная суть тянет его туда, на возвышенность, и он не противится ей. Воздух вокруг сухой и жаркий, и он стоит буквально колом, донося до Андрея чье-то тяжелое болезненное дыхание; он чует, что это не обычный человек, но и для высшего демона энергия слишком слаба. Подниматься босыми ногами по сухой жесткой траве и утоптанной дороге с торчащими тут и там камнями удовольствие небольшое, но выбора у него нет: как и любой лекарь, Бебур прекрасно знает, что исцелиться можно только исцеляя других. И только отдавая, можно получить что-то взамен. – Антон?.. Вот тебе и случай. Андрею вроде и хочется удивиться, но у него нет ни сил, ни желания. Если он отдал свое путешествие в верхний мир на волю случая, значит, он должен был оказаться именно здесь и именно рядом с Антоном, лежащим сейчас на траве и неспособным подняться – он так и замер на спине, видимо, уложенный кем-то, с прижатой к груди рукой и испачканными в чем-то губами. Приглядевшись, Бебур видит уже засохшую бурую кровь. Он опускается рядом и, приложив усилие, кладет голову Антона на свои колени. Она тяжелая и горячая, и его явно лихорадит, и хотя Шаст и не открывает глаз, Бебур уверен, что в них нет ни сил, ни сознания – он истощен, пусть организм и пытается отчаянно бороться с чем-то неведомым и непонятным. По крайней мере, пока. – Антон, приди в себя. Андрей использует тот мизер силы, что вернулся к нему при переходе в верхний мир: создает в сухой земле ложбинку, которая наполняется чистой прохладной водой, и отрывает кусок рукава своей рубашки, смачивая его и вытирая губы Антона от потеков крови. Кровь явно не его, потому что открытых ран не видно, и Андрей хмурится, споласкивая ткань и обтирая лихорадочно горящее лицо Антона. Его руки как всегда лечат и облегчают боль, даже если в нем самом силы самый минимум – от того, что он кого-то исцеляет, Бебуру и самому становится легче. Он набирает воды в ладони и поит Антона с рук, и тот с жадностью путника, несколько дней не видевшего воду, приникает к ней, не в силах напиться, и жар постепенно спадает и отступает. Андрей краем сознания чувствует в пространстве чей-то достаточно сильный след, но пока не может понять, чей. Или не хочет понимать, кто остался одним из немногих бенефициариев этого хаоса. – Спасибо, – Шастун хрипит и через силу открывает глаза; они красные, сухие и изможденные, и зелень радужки на фоне красных обожженных белков выделяется ярким полубезумным кольцом. Он явно пока не может поднять головы, но Бебур чувствует, что ему лучше. – Вода. Андрей поит его до тех пор, пока Антон снова не падает обессиленно на его колени, переставая тянуться к рукам – но уже умиротворенный. – Это Арсений, да? – Тихо спрашивает Бебур, потому что след в пространстве начинает почти обжигать; он эхом слышит чей-то мелодичный, как ручей, смех. – Антон, прошу тебя. Отдай ему то, что он хочет. Я не знаю, где ты спрятал его, но это ведь так мучает тебя. Стоит ли оно того?

– Стоит, – хрипло отвечает Антон и прикрывает глаза. – Мир стоит всего. – Но мы все страдаем, – Андрей закусывает губу, потому что для него видеть страдания всегда испытание в разы серьезнее, чем для любого другого демона, потому что большинство из них способны закрыть глаза и остаться в стороне. Андрей так не может; он когда-то был создан исцелять и помогать, как когда-то сам Антон был создан точить перья, которыми будут подписаны мирные договоры, и как когда-то сам Арсений был создан, чтобы эти перья ломать. Ничего ведь не создается так просто. Андрей помнит, как увидел впервые Арсения, изуродованного и практически неспособного двигаться, и как не смог пройти мимо; как так же поил и кормил его с рук, как сейчас поит Антона, как перевязывал ему раны и буквально учил заново ходить, потому что он не делит никого на плохого и хорошего. Потому что нет этого плохого и хорошего. Все серое, а там уже дело освещения. – Время летит так быстро, – говорит Бебур вдруг, хотя хотел сказать совершенно другое. Голова Антона все еще лежит на его коленях, и грудь вздымается от тяжелого глубокого дыхания, словно Шаст пытается надышаться вдоволь. – Даже в Гоэтии, где нет времени, это стало заметно. Ты знаешь, как говорят люди в верхнем мире? Чем быстрее летит время, тем ближе конец света. Антон криво улыбается, и солнце постепенно заходит за горизонт, охлаждая воздух вокруг и возвращая относительную трезвость мыслей; Бебур никуда не уходит, и вокруг впервые вместо истеричного следа Арсения на какое-то время воцаряется хрупкое призрачное спокойствие. – У всего есть свой конец, – говорит Антон глухо, и Бебур, едва заметно кивнув, вдруг проводит рукой по его груди, и Шаст крупно вздрагивает, но не убирает его руки. Под тонкой рубашкой пальцы ощущают уродливые толстые рубцы и рытвины, и от его прикосновений они будто ненадолго перестают гореть, но Андрей не понимает, что это такое – пока Шаст не захочет, чтобы тот понял, он и не поймет. На это силы у третьего демона Гоэтии все еще есть даже в таком плачевном состоянии. – У страданий тоже, Шаст, – говорит Андрей так же негромко, и солнце окончательно скрывается за горизонтом, погружая степное поле вокруг в сумерки, хотя, казалось бы, по ощущениям прошло всего несколько минут. – И знаешь, я никогда не видел смысла продлевать их, если в наших силах их закончить. Антон смотрит на него из-под ресниц, и кажется, что ему трудно делать даже это, потому что веки налиты каменной тяжестью боли, усталости и чего-то еще. Голова Антона лежит на коленях у Бебура, и она тяжелая настолько, что Андрею на секунду кажется, будто тяжесть всего мира – или даже обоих – сосредоточилась в его измученном теле. – Отпусти, – только и говорит он, потому что порой и его исцеляющие руки не всесильны, если больной не хочет исцеления сам.

Время летит очень быстро.??? Когда Руслан, войдя в ворота поместья Арсения, понимает, что Арс здесь, в нижнем мире, он только уверяется в сиюминутной правильности своего решения – удивительно, как именно сейчас, когда Руслан несет в руках его корону, Арс умудрился спуститься в Гоэтию, хотя его главная задача сейчас – искать печать в верхнем мире, куда он так отчаянно рвался. Руслан находит его в тронном зале: Арс сидит на полу спиной ко входу, скрестив ноги по-турецки, и гипнотизирует собственный трон. Руслан знает, что после потери печати Арс ни разу на него не садился, объясняя это тем, что чувствует себя ничтожным обиженным бесенком, так что кормить такую самооценку не собирается.

Арсений не двигается, но Руслан каждой клеточкой тела чувствует его напряжение – демон мести и кровопролитий ждет. Ждет чего-то, о чем пока еще не подозревает. Корона в руках Руслана теплая, почти горячая, но жар этот не кажется нездоровым – наоборот, артефакт, ощущающий присутствие хозяина, разве что не поет, и длинные цепи мягко перезваниваются, рождая неповторимый звук колокольчиков, который в любой момент может превратиться в грохот танковых гусениц. – Арсений. Арс оборачивается и вскакивает на ноги буквально за мгновение до того, как Руслан окликает его – он все чувствует; яркие голубые глаза распахиваются в полубезумном взгляде, когда Арс понимает, что сейчас находится в руках у Руслана и что издает этот неповторимый переливчатый звук, ласкающий уши. И даже время, летящее так быстро, как только может, на секунду словно останавливается в этом тронном зале, и можно услышать одинокий треск догорающей в канделябре свечи. Арсений вскакивает на ноги и делает несколько неверных шагов навстречу Руслану – и видно, что ему и хочется кинуться навстречу, и немного боязно; страх этот не будет долгим, когда желание так велико, и потому лицо Арсения освещает счастливая улыбка – он выглядит гораздо лучше любого из других высших демонов сейчас, и корона, если он сможет коснуться ее, лишь придаст ему сил. – Защита ослабла, – говорит Руслан очевидное, но скорее просто для того, чтобы немного притормозить и отрезвить Арсения. Тот действительно останавливается, дрожа всем телом и глядя потемневшим, почти безумным взглядом; он плохо контролирует себя, но голос Руслана действительно охлаждает его на несколько важных мгновений. – Но это риск. Ты можешь потерять все… – Плевать, – прерывает его Арсений, делая еще один шаг вперед. – Я все знаю, Рус, не говори ничего. Что-то так сильно звало меня сюда сегодня, и теперь я понимаю, что. Отдай ее мне, мы слишком давно ждали друг друга. Арсений опускается на колени на мраморный пол, медленно склоняя голову.??? Антон идет по улице, опустив голову и чудом не врезаясь в прохожих – идти тяжело, словно на его плечах лежит как минимум мир, и ноги иногда предательски подкашиваются. Люди смотрят на него с презрением и неприязнью, словно он пьяный или обкуренный – кто знает, за кого они принимают его сейчас; явно не за одного из самых могущественных демонов и принцев Гоэтии. Он спотыкается о бордюры и едва ли не падает, но всякий раз что-то удерживает его на ногах – как и от потери сознания. В голове все еще звучит голос Бебура – отпусти, отпусти; отпусти боль, страдание, отпусти этот страх, дай избавлению прийти, даже если не знаешь, что последует за ним. Дай уйти этой тяжести, потому что только ты знаешь, как помочь себе. Антона мучает жажда, словно он сорок лет ходил по пустыне и уже не помнит, как выглядит вода – и чудом выжил; да и у него почти сорок лет прошло, как иронично, думает он, когда подходит к неработающему фонтану. Там на дне скопилось несколько кристальных лужиц, и Антон спускается, чтобы выпить оттуда воду. Люди смотрят на него с отвращением. Осуждать, конечно, проще всего. Антон прижимает руки к груди и чувствует, как печать внутри физически бьется толчками о ставшие уже хрупкими ребра, и боль от нее настолько невыносимая, что давно превысила границу хоть какой-то разумной чувствительности. Антон уже не обращает на нее внимания, потому что она настолько велика, что ее даже не видно. Он идет в потоке людей, усталый и изможденный, идет в потоке людей, которых пытался спасти, и они смотрят на него с брезгливостью, как если бы дурно пахнущий бедняк попросил бы испить у них из бутылки воды; или прикурить засаленную, трогательно хранимую неделями сигарету. Ему уже не больно от печати, а просто горько, что все так получилось. Он не может сформулировать, что и как, у него не осталось слов, да никто и не спрашивает – вокруг не осталось никого, кто мог бы спросить. И Бебур встал с земли, напоследок умыв лицо Антона от пыли, и тоже ушел; и в каждом его движении была надежда, что все эти страдания закончатся. Антон уверен, что за мир придется страдать. Он был готов – и эта идеалистическая готовность сделала его глаза слепыми, а уши глухими. Он идет в потоке людей и случайно сталкивается с кем-то, едва ли не падая от слабости, и кто-то подхватывает его под руку, не давая упасть – в лицо Антона с беспокойством заглядывают карие девичьи глаза, так похожие на Иру. Антон понимает, что это должно закончиться.??? Арсений чувствует, что он дрожит буквально всем телом, но то не дрожь страха или отчаяния – это предвкушение, вкус которого он ощущает даже в воздухе вокруг; он знает, что рискует, и что эта корона, которую бережно держит в руках Руслан, способна как вознести его на вершину, так и низвергнуть до состояния ничтожности. Он осознает все риски, но не может отделаться от чувства, что принял правильное решение – к этому шагу его вели столько разных будто бы случайных ситуаций, что случайностью это перестало быть уже раз на второй. А то и с первого ею не было. Руслан делает шаг к нему и держит корону чуть выше над послушно склоненной головой, и Арсений едва сдерживает улыбку, потому что уже ощущает фантомную тяжесть металла, сковывающего виски; его корона всегда была тяжелой, но он всегда носил ее с гордостью – Арс был одним из тех, на кого запрет на короны подействовал сильнее всего. Она, заточенная где-то, куда Арс при всем желании и силе не мог добраться, еще долго звала его, обрекая на тоску, схожую с тоской по ушедшему питомцу. Когда Арсений лишился и сигила, то отсутствие короны дало о себе знать гораздо болезненнее – короны всегда были неразрывно связаны с сигилами, и Арс уверен, что будь у него на тот момент хотя бы корона, он не влачил бы жалкое существование полуистлевшего мелкого бесенка, неспособного даже прокормить себя. Это дело прошлое. Болезненное, но прошлое, и сейчас нет смысла вспоминать о нем – не сейчас, когда он почти физически чувствует теплоту металла. Тяжесть цепей. Остроту наконечников. Блеск едва заметной крошки темных полудрагоценных камней по нижнему ободку. Силу, которая может канатом притянуть к себе потерянную печать. Арсений не знает, где может находиться его печать, у него нет ни единой идеи, пусть он и понимает, что Антон попросту сдерживает его знание, тратит свои последние силы на то, чтобы поддерживать запрет на догадку; Арс не имеет ни единой идеи, но знает, что если он снова будет коронован, его печать отзовется и почувствует его. Потянется, позовет, разрушит сдерживающие ее оковы, чтобы наконец получить избавление. Руслан медлит несколько мгновений, прежде чем неспешно опустить корону на растрепанные вихрастые волосы; несколько долгих мучительных мгновений, и тяжелая корона соприкасается с волосами, плотным обручем мягко обхватывая голову и успокоенно замирая – и локоны цепей мягко перезваниваются, приветствуя своего хозяина, и весь дворец словно вдыхает полной грудью свежий воздух, на миг озаряясь ярким пламенем свечей. Корона принимает его, и Арсений замирает, не в силах сдвинуться с места, потому что впервые за долгое время он ощущает себя дома. Словно одна из его частей воссоединилась с ним, и он стал на шаг ближе к себе самому. Арсений поднимает голову и едва ощутимо льнет щекой к ладони Руслана, находящейся на уровне его лица, и жест этот благодарный и почти нежный. Руслан видит в его глазах застывшие слезы.??? Дима, скривив губы, захлопывает книгу и снимает очки – он уже почти ничего не видит, потому что буквы расплываются перед слепнущими глазами. Паша пытается вытереть рукавом кровь с треснувшей губы, но вместе с этим движением случайно сдирает верхней слой тонкой хрупкой кожи. Егор перед зеркалом проводит рукой по уложенным светлым волосам, и на его ладони остаются целые седые пряди. Эд раздраженно трет татуированное запястье, и раньше чернильные рисунки буквально на глазах выцветают и исчезают, и кожа покрывается глубокими сухими морщинами. Марк снимает корону, больно сдавливающую виски, и она трескается почти посередине, на удивление больно царапая руки до крови. Охра пытается рыкнуть на мелкого беса, мешающегося под ногами, но вместо голоса из горла вырывается полузадушенный хрип, будто связки почти атрофировались. Мирон пытается сосредоточиться, глядя на собственные руки, но зрение и мозг отказываются функционировать, и реальность перед глазами дробится, и его бледные пальцы вдруг превращаются в десятки паучьих лап, тянущихся к его лицу и пытающихся задушить его. Бебур медленно идет по саду в своем поместье, некогда зеленому и цветущему, и ощущает, как с каждым шагом ему все труднее двигаться – он в полном сознании, он видит и чувствует запахи, он ощущает каждое духовение ветра и прикосновение каждого сухого цветка, но чем ближе он к зияющему черному разлому, поглотившему почти весь его дом, тем меньше сил у него остается. Прямо перед разломом он опускается на колени и протягивает к нему руки, пытаясь будто нащупать что-то, не касаясь при этом черноты – скользит ладонью где-то по краю разлома, где должен быть воздух, но его ладонь упирается во что-то прохладное, хотя глаза не видят ничего. Чуть дальше сухое дерево, но Андрей не касается его; какая-то словно невидимая прохладная преграда. Будто бы металлическая. – Нет, – шепчет он. – Это невозможно. И он вдруг понимает, и это понимание окончательно лишает его сил – он опускается на землю рядом с разломом, принимаясь к ней щекой, и обессиленно закрывает глаза. Он понял слишком поздно, но вряд ли это знание помогло бы что-то изменить, даже если бы пришло к нему раньше; значит, только сейчас, только в этом состоянии он оказался готов понять, что означают эти черные разломы, испещрившие весь нижний мир. Медный кувшин, в котором царь Соломон однажды запечатал семьдесят два демона Гоэтии, идет трещинами.??? Антон спускается в нижний мир прежде, чем резко усилившаяся тяга печати к хозяину сделает это за него – раз уж он все для себя решил, он хочет сохранить хотя бы эти остатки гордости. Он поддается этой тяге и спускается, окунув лицо в отражение в воде – в этот раз на дождевой луже в осеннем сквере; он уже давно потерял счет времени и даже не знает, какой сегодня день и месяц, какая фаза, не перепутались ли осень с весной, не наступила ли зима прежде, чем вроде как задумано было изначально. Он тоже доверяется случаю, и случай приводит его в зал суда нижнего мира, в этот тихий амфитеатр, уходящий бесконечно вверх к бесконечному рыжему небу нижнего мира; он знает, что Арсений уже давно здесь, что он ждет, уверенный в приходе Антона. Это уже даже не обидно и не задевает – Шаст настолько устал, что не может нормально генерировать даже эти эмоции. Осталась только горечь. И сожаление, что он доставит Арсению такое удовольствие – собственноручно забрать из его груди печать, к которой он сам прикоснуться уже не может. И все это иронично настолько, что Антон бы посмеялся, но у него нет на это ни сил, ни желания, поэтому он может лишь скользить взглядом по улыбке Арсения, в которую складываются его бледные губы. Скользить взглядом по бледному лицу, по изящным росчеркам черной короны, одновременно поднимающейся к высоте судного амфитеатра, куда Арсений снова пришел искать силы и воли, и вместе с тем спускающейся тяжелыми цепями к полу.

Когда Арсений поднимает руку, чтобы поправить корону, эти цепи звенят, рождая внутри Антона тянущее чувство. Они не говорят ни о чем, потому что все уже решено, и они оба понимают это; бесполезно сейчас выяснять отношения, кто прав, а кто виновен, потому что это не имеет ровным счетом никакого смысла. Антон был уверен, что нужно иметь смелость строить мир с собственным врагом; но не учел, что для этого к врагу нужно быть справедливым. Наверное, если и сейчас, и через много фаз и лет спросить его, изменил бы он свое решение, начал бы он тогда, сорок лет назад, эту войну, он бы ответил – нет, не изменил бы. Да, начал. Потому что он хотел по крайней мере попытаться установить порядок и баланс там, где, как ему казалось, был хаос. А это и было порядком. Арсений делает к нему шаг и протягивает руку в жесте почти мягком, даже не требовательном, а всего лишь просящим, и Антон согласно прикрывает глаза; он снимает с своего сознания все блоки и защиты, снимает запрет на догадку и расстегивает грязную рубашку, обнажая уродливый рубец на груди, пульсирующий от жаркой чужой печати внутри, которая уж давно стала частью его самого. Частью, что заставляла видеть красочные сны, где взрываются мины, и частью, которая день за днем пыталась заставить Антона понять своего врага. И у нее, наверное, отчасти это получилось. Арсений распахивает глаза, кажущиеся сейчас полубезумными, и если бы у Антона когда-то какой-нибудь лиричный дурак-поэт спросил, какого цвета глаза у войны, он бы ответил – голубые. Арсений прикасается к его груди, едва веря в то, что происходит, и едва осознавая весь абсурд и всю гениальность этой шкатулки для чужой печати, а Антону Антону вдруг становится легко и спокойно. И когда Арсений впивается пальцами в его шрам, разрывая иссохшиеся истончившиеся ткани, чтобы наконец коснуться обжигающей печати, Антону вдруг перестает быть больно.??? Время и пространство вокруг замирает, словно концентрируя в моменте всю силу, собравшуюся в единой точке, и медный кувшин, испещренный трещинами, разбивается на сотни мелких осколков.