Пролог. (1/1)

"Возьми свое разбитое сердце и преврати его в искусство."

Из речи Мэрил Стрип на 74-й премии Золотой глобус. Его имя.Восемь букв?— ежедневный повод разрушиться, возродиться из пепла и снова умереть.Повод резать себя, пить пачками снотворные и все равно просыпаться каждое утро, чтобы снова жить.Восемь букв.Тот, кто перевернул мою жизнь на 180 градусов, кому я обязан тем, что вы сейчас читаете это.Если бы не он, я был бы навсегда счастлив.Простите. Я не помню, как это случилось. Каждый раз, когда я вспоминал о , перед моими глазами всплывали ясные картины, словно бы все это происходило вчера. Словно бы это фильм, который я смотрю целую вечность на повторе и который станет моим последним жизненным воспоминанием. Кадры всплывают один за другим, я не могу уследить последовательность?— все слишком расплывчато, неясно, смутно, как наркотический бред… Тем не менее, я хочу чтобы кто-то знал об этом всём помимо меня.Почему же так часто мысли режут острее, чем противно жужжащее сверло дрели или пугающая бензопила, а душевная боль ранит в тысячи раз сильнее, чем физическая? Я сижу на шаткой деревянной скамейке около своего гаража и перебираю тетради с написанными песнями, как дневники, в которые пишешь все самое личное. Наверное, не каждый сможет понять, что наши песни были о том, что мы чувствовали, но, что бы там ни было?— мы могли выставлять все это напоказ, на публику, наша музыка была у всех на слуху. Хотя самое главное все же осталось за кулисами. Раскрылся ли я перед людьми полностью? Конечно же нет, я всегда был для всех загадкой, несмотря на откровение в музыке. Меня никогда никто не мог понять… Никто. Никогда. Даже я сам не знал, что мне нужно и зачем я живу. Все было слишком сложно. Холодный ветер заставляет съёживаться и еще больше прятаться в свою куртку, которая мне стала почему-то велика по размеру. Это все мои вредные привычки. Хотя называть свою зависимость вредными привычками?— всё равно что называть сурового бородатого металлиста балериной. Я слишком много пил, слишком много принимал наркотиков, и уже просто не мог прожить без этого. Глупости. Я стараюсь не думать о том что меня убивает?— для меня это слишком тяжелый вопрос. На крохотном участке земли рядом с домом я умудрился устроить костер, ибо сейчас осень и много жухлой сухой листвы, от которой нужно как-то избавиться. (Или я хочу сжечь дом?) Нет, просто меня накрывает ужасное желание распрощаться со всем старым, прошлым, тянущим меня ко дну. Просто бросить все и уйти, уйти навсегда, и будь что будет! Я достал тетради с песнями?— они были написаны около полугода назад. Не такие уж и старые, но музыка стала мне надоедать, и я больше не хочу ею заниматься?— она для меня как заезженная пластинка. Не могу, черт возьми! Эх, какой же я слабак… Да, пусть будет так, зато возможно мне станет хоть чуть-чуть лече. Жажда освобождения слишком велика, я не могу сказать себе стоп, и заставляю себя встать и идти к дому. Черт, как же холодно?— меня бьет озноб. Хотя, наверное, это просто ломка. Я не принимал ничего уже два дня. Вот это успех! Я еще могу смеяться над собой, значит я еще жив. Да, все из-за этого. Костер почти задуло ветром, он едва тлеет, и мне нужно попытаться снова его разжечь. Осознаю, что я инстинктивно принес с собой тетради, кидаю их на холодную землю и дрожащими пальцами пытаюсь найти зажигалку и сигареты, чтобы закурить. Я смотрю в мрачное октябрьское небо, серое и низкое, смотрю на пролетающих в вышине птиц, и мне до боли хочется быть таким же свободным, как эти пернатые существа. От дыма никакого толку, и я, опустившись на корточки, в последний раз просматриваю тетради, перелистываю до боли знакомые листы. Испытываю ли я жалость? Разочарование? Тоску по прежним временам? Я не знаю, я не могу выделить какую-то одну эмоцию из всего того черного болота переживаний и негатива, затянувшего меня почти с головой. Об этих песнях никто не знает, их никто никогда не услышит, и вряд ли я смогу написать когда-нибудь что-то подобное, потому что я больше не чувствую ничего из того, что было со мной … Я на мгновение утыкаюсь носом в плечо, и вырываю несколько листов, затем сразу же встаю и кладу их под несгоревшие листья, оставшиеся наверху, испачкав руки в золе, и, чтобы долго не смотреть на все это, поджигаю. Потом вырываю еще и еще сплошь исписанную бумагу и проделываю с ней то же самое. Я стал как безумный и не смог остановиться, пока абсолютно всё не оказалось в костре. Я, словно находясь под гипнозом, смотрю на огонь?— я всегда любил его. Раньше, в детстве я был очень рад, если мне выпадала возможность сжечь в саду срубленные бревна или какую-то ветошь; повзрослев, я успокаивался, смотря как горит бумага, как исчезает без следа то, что ты так хочешь уничтожить. Можно сказать, что я был влюблен в огненную стихию. Мой костер хорошо разгорелся, и я чувствую его, словно бы это адский жар, склонившись над ним так, что опалил щетину на лице и брови, но мне все равно. Я делаю шаг назад и продолжаю наслаждаться пламенем, мои мысли, мои чувства?— все что я ощущал, писал и так хотел чтобы это было услышано и понято людьми, сейчас превращается в пепел. Я горько усмехаюсь. Вот и верь, что рукописи не горят. Меня не покидает чувство, что я убийца. Возможно, всё это станет для меня действительно последним, что я сделаю в своей жизни. Да, я известен многим, но именно сейчас, я совершенно не хочу чтобы меня кто-то знал, чтобы меня помнили после моей смерти. Потому что я этого ровным счетом не достоин. Я не сделал ничего хорошего в своей жизни, я всегда только всё портил, все только разрушал… Да что об этом и говорить… Я никогда не умел радоваться чему-либо, и не давал это делать другим, моя депрессия была какой-то хронической, и я был способен заражать ею всех вокруг, тем самым делая своих близких такими же несчастными. Я правда так больше не могу. Сегодня я точно убью человека. Эксл оказался в моей жизни совершенно случайно, и если бы не наши общие знакомые, я бы никогда не узнал его ближе?— гораздо ближе, чем просто одного из фронтменов известной рок-н-рольной группы. Все произошло чисто по вине обстоятельств?— и я не знаю плохо это или хорошо. Возможно, было бы намного лучше, если бы я его совсем не знал, не видел и не слышал. Возможно, я был бы намного счастливее, если бы однажды, еще до нашего знакомства и начала его музыкальной карьеры, он нашел бы себе более серьезное занятие, например, поступил бы в колледж, или если бы еще в подростковом возрасте он бы кого-то убил, и его бы посадили в тюрьму на долгие десять, а может и двадцать лет, и никто никогда бы о нем не слышал; или бы он женился и уехал жить в Аргентину?— да хоть бы что, мне не важно. Ведь иногда, когда любишь, хочешь что бы произошло что-то страшное, лишь бы оно было окончательным и бесповоротным. Он всегда был не таким как все. Я долго потом вспоминал, как из-за напряга с деньгами мы решили жить вместе. Просто снимать одну квартиру на двоих, чтобы было удобнее писать музыку?— я даже не помню, кому из нас в голову могла прийти такая безумная идея. На удивление, мне кажется что именно тогда я был предельно счастлив, но порой это все становилось невыносимым. Мы ругались, кричали как ненормальные, оба срывали голос (чёртовы вокалисты), разбивали оставшуюся посуду, били кулаками в стены, так сильно, что костяшки в кровь. А потом мирились, так же дико и безудержно, что наша бедная старая кровать не выдерживала и издавала пронзительные скрипы, которые конечно же невозможно было услышать из-за наших хриплых стонов с сорванными голосовыми связками и кипящей от бушующих гормонов крови. Злость и желание обладать друг другом сливались в одно целое, в один сумасшедший наркотический коктейль из похоти, боли и героина. Я ненавидел его, он меня, однако ночи становились все горячее и горячее, в то время, как наша ненависть друг к другу нарастала всё больше. Парадоксально, но это было именно так. Мы были наркоманами, но нам все равно было мало удовольствия и мы искали все новые и новые способы словить кайф и так дошли до ебли друг с другом. Да уж, что можно было придумать лучше! Однако стоит признать, что это было действительно лучше спокойным?мы? Любойизящными для грубого парня подобного ему. И весь он был такой, манерный и пафосный, и сейчас я представлял как в такт песне он плавно покачивается из стороны в сторону, зажав микрофон и повиснув на стойке, извлекая пронзительно чистые, завораживающие ноты. Но это все было лишь плодом моего больного воображения, отравленного героином и табаком. А как я хотел, чтоб это было иначе.