Часть 2 (1/1)

Ночью — хотя я не ведал, ночь ли в этой крепости или день — во сне я видел цветущие деревья, видел такими, какими запомнил их. Все они пахли так, как человек-тень, и я брел по этому саду, плыл в запахе и за каждым деревом искал его — и не находил. Тут было от чего умереть, воистину.Я ждал его весь следующий день и всю ночь, но сон сморил меня, прежде чем он пришел, а когда я пробудился, то по запаху понял, что он был тут, но не стал тревожить меня и мешать отдыху.Мне принесли еды, но увы — она не утоляла голода, который убивал меня теперь, и я не стал переводить пищу. К тому же, после нее меня снова может сморить, а если я еще раз пропущу визит тени, это будет куда хуже голода.Я сел на тюфяк, обнял колени и стал ждать.Если жизнь моя после железного ящика стала просто темна и худо-бедно переносима, то смерть моя оказалась длительна, и терпеть ее было сущей мукой. Вся она состояла из ожидания, долгого, как жар полудня, краткой встречи, пищи, которую человек-тень приносил мне и которую я ел только после его ухода, и сна, который я старался сделать чутким и коротким, потому что во время сна он никогда не тревожил меня, даже если приходил.Запах ультрамарина и кобальта теперь поселился и в моих стенах, и, когда агония ожидания становилась слишком мучительной, я закрывал глаза и воображал, что он, мой человек-тень, тут. Это не очень помогало — так же, как мысль об огне не согревала промозглой ночью.Жажда существа, не причиняющего боль, того, кто меня не боялся, того, кто не глядел на мою цепь, а лишь на меня, для кого я существовал, существовал не как пища зубастых радуг — эта жажда заполнила меня от кончиков волос до кончиков ногтей. Никогда прежде мир не являл мне подобного чуда. Это было сродни откровению, и я, захваченный им, желал теперь изменить все свое существование, перекроить бытие, вкусить крови и плоти моего нового божества — дивного доверия. Однако вступить в царство божие возможно было лишь по завершении пути через земную юдоль — во всяком случае, так говорили те люди, которые утоляли мой голод прежде, в лесу. У них не было причин лгать мне, и в их словах у меня не было сомнений.Поэтому я надеялся, что однажды все это, наконец, завершится, и медленно, по капле наполняющаяся чаша окончания бытия будет до краев налита. Я надеялся, что тень будет со мной в эту минуту, и это составляло бы все, чего я желал.В то время не было ни меня прежнего, ни меня сегодняшнего, а было нечто полупереваренное тенью, нечто бесформенное, чего я и сам не мог ни осмыслить, ни описать.Ну вот.Капли ожидания бесшумно падали в океан, который был безветренным и покойным, и мне начинало казаться, так теперь будет всегда, пока однажды я сам же и не качнул хрупкий маятник, приведя всё к волнению.Гость не говорил со мной — потому, видимо, что тени не говорят, — и не касался, потому что, вероятно, тени бесплотны, но я хоть и хорошо все это знал, не мог, однако, прекратить желать невозможного. Мир то и дело преподносит нам сюрпризы, не правда ли? Отчего бы теперь ему не сделать так, чтобы и эти постулаты оказалось возможным нарушить?..В тот раз тень слилась с темнотой моего каменного мешка, когда я нарушил свои собственные правила и не сидел смирно на тюфяке, а решил вскарабкаться на стену. Я думал, что так ожидание пройдет быстрее. Колебание воздуха донесло до меня запах ультрамарина — самую пронзительную ноту в букете, она всегда звучала первой — и я спрыгнул вниз, так, что встреча с полом отдалась гулом в суставах. Когда дверь отворилась, я не сидел — я стоял, но торопливо опустился, чтобы гость не подумал о враждебности. Однако опустившись, я тут же испугался, что тень может вообразить себя нежеланным гостем, и потому я натянул цепь, желая сократить разделявшее нас расстояние.Как много слов вмещает это описание и как мало времени и действий заняло оно на самом деле…Он приблизился и протянул руку — я видел ее, более темную часть окружавшей меня темноты, — а после и ощутил. Он потрепал меня по волосам, но, стоило мне чуть шевельнуться, и он сцапал меня за них, как при нашей первой встрече. Я уже понял, что он так делает, реагируя на все неясное, когда не знает, чего ждать, но желает познать. И пока я осознавал случившееся, другая его рука изучила меня: гость оттянул мое нижнее веко, затем губу, словно желал посмотреть, что там, под моим лицом, в глубине. Легко надавив на подбородок, вынудил меня чуть повернуть голову в одну сторону, а затем в другую. Глаза его привыкли к моей темноте, и он мог увидеть все, что его интересовало. Я не сопротивлялся, но едва он закончил — снова потянулся к нему носом. Теперь мне хотелось его еще сильнее.Он подступил.Удивительное и волшебное переживание. Шаг навстречу, который даже теперь у меня не находится слов описать. Никогда прежде никто не делал мне навстречу шага. Ни человек, ни зверь, ни явление — наоборот, все устремлялось прочь, но этот, темная тень, нарушая все мои представления о вселенной, шагнул ко мне.Запах его заполнил мир вокруг и меня самого.Я поискал блеск глаз тени под темнотой капюшона — мне нужно было знать, верно ли я понимаю, правда ли могу стать к нему ближе. Ладонь его успокаивающей тяжестью лежала на моем затылке повыше ошейника. Там, под перчаткой, она могла быть даже теплой, но откуда мне было знать. Тепло чужой кожи я ощущал лишь когда прокусывал ее.Я натянул цепь сильнее, так, что ошейник больно впился в шею, и он понял это. Придержал меня, останавливая мой порыв, и сделал еще шаг навстречу.Плотный форменный плащ не был наглухо застегнут, и я кончиком носа коснулся чужого живота. Он был теплым, и, закрыв глаза, я какое-то время ничего больше не понимал — только запах и тепло человека-тени, того, кто подошел ко мне так близко.Я вытащил зубами край его одежды из-под жесткого ремня штанов и торопливо ткнулся в оголившуюся полоску кожи. По низу живота к пупку тянулась узкая стрелка волос, и я в жизни не трогал ничего более притягивающего меня.Он не отступал, и я не отступал, и мне приятна была мысль, что и ему приятно — то, что я делаю, и то, что у нас получается. То, что он стоит так близко, а я дышу ему в пупок и трогаю губами кожу. Его рука на моих волосах все сжималась, но не тянула обратно. И тогда я осмелел и лизнул его живот. Провел языком по коже, и в голове помутилось от вкуса. Это было подобно тому, как я впервые вошел в воду и понял, как надо плыть. Как пес бежит по земле — так и человек бежит под водой, как лягушка прыгает в воде — так и человек повторяет за лягушкой, все очень просто. Не знаю, отчего только не все люди умеют плавать.Рука на моем затылке шевельнулась: ладонь огладила, и это, кажется, было поощрением — или, во всяком случае, не было отрицанием. Ничто не сдерживало меня кроме моей собственной воли — и цепи, о которой я успел позабыть, и которая сейчас никакой роли не играла, потому что она никак сейчас не ограждала меня от гостя. Моя собственная воля — вот то, при помощи чего я мог говорить с ним, то, чем я мог показать, каково мое отношение. Что он не еда, не враг, не источник боли, что он чудо, дарованное мне невесть за какие заслуги, и что я ничего в жизни не желал так, как желал теперь его.Есть в мире нечто, что люди зовут невинностью — она с тобой в начале жизни, пока ты не лишишься ее посредством того или иного нарушения правил. Я не был невинен — я охотился, знал вкус крови, знал то чувство, с каким жизнь покидает тело твоего противника, и я никогда не соблюдал никаких правил. Я не мог лишиться того, чего никогда не имел. Но, кажется, мог обрести — теперь, когда мой гость, темная тень, позволял мне быть с ним на равных.Все во мне проснулось для него. Запах кружил голову, как это бывает, когда впервые после зимы поваляешься в траве. Чувствуешь себя наконец-то пробудившимся от долгой спячки. И так оно и было — я правда пробудился, и все во мне так же ожило. Едва заставив себя прекратить лизать его в пупок, я потерся щекой о него ниже, и я готов был поклясться, что под щекой у меня было твердо. Я зубами прихватил его за край штанов и потянул на себя, делая пространство внутри них чуть свободнее, потому что прекрасно понимал, как сейчас там нужна эта свобода. Пусть все встанет нормально, иначе будет ныть — точно, как сейчас ноет все со мной.Он держал меня за волосы, а я терзал застежку на его штанах зубами, терзал, пока не поборол и не потянул молнию вниз. Но она подалась буквально на пару пальцев, а дальше мне не хватало длины цепи. Но я знал, что цель уже близко, чуял ее, и все было неотвратимо, как дождь неотвратим, когда тучи нависают над крышами лиловым парусом.У него встало от моего языка, и теперь, когда я дал немного свободы, я мог достать до кончика, до головки. Места не хватало, мешала цепь, мешала его рука у меня в волосах, мешало то, что он стоял так далеко, но я уже не мог остановиться — лизал его, где мог достать (а это немного), умирая от давления в собственном паху.Есть вещи, которые мы просто знаем. Я знал, как поплыть в воде, я знал, как спрятаться в высокой сухой траве, и знал, как из нее побыстрее выбраться, когда ее подожгут. Жизнь так устроена, что некоторые вещи происходят с нами впервые, и мы знаем, что с ними делать — просто потому, что мы сами очень близки ко всем этим вещам. Я сам немного сухая трава, и немного горы, и немного вода, и теперь я сам был немного этой тенью и его отзывающимся на мою ласку членом я тоже немного был.Мне хотелось взять его в рот и больше никогда ни о чем не думать. Или хотя бы не думать, пока я буду его сосать — пока он не вздрогнет в последний раз и не затихнет, а там видно будет. Не сказать, чтобы я прежде никогда не знал, что случается с телом от внимания, и как оно может просить о нем, но впервые я ощущал это желание ртом. Мне хотелось его, хотелось до скулежа, и ему только и стоило, что сделать мне навстречу еще один шаг, да приподнять снова за волосы, пока он не справится окончательно с одеждой. После этого, клянусь, я возьму его, и пусть хоть мир рухнет.Боже, как я хотел его сосать…Но у меня была лишь малая часть желаемого, и я ласкал его языком, упрашивая безмолвно о снисхождении. Окруженный его запахом, погруженный в дыхание, я не сразу понял, что в мою идиллию прорываются какие-то посторонние звуки. С внешней стороны двери.И в ту же секунду я лишился его — он отступил, словно очнувшись, а я звякнул цепью, натягивая ее так, что ошейник вдавился в горло. Но мой гость, моя тень, уже отгородился от меня одеждой и принял вид, словно тут ничего не происходило. Дверь торопливо выпустила его наружу. Я завыл, оставшись один в темноте камеры.Той ночью мне снился его запах. Мне снилось, что мои тюремщики надели на меня еще один браслет с цепью — теперь на то место, которое так жаждало сегодня воли, — и я мучительно не могу преодолеть огромной волны удушающего желания, не могу перевалить за гребень ее и излиться облегчением. Наверное, можно говорить о том, что той ночью у меня была агония.Ко мне не шла мысль о том, почему все это между нами вообще произошло. Это меня совершенно не интересовало. Имело значение лишь то, что не будь в произошедшем желания не только моего, но и моей тени — и ничего бы не свершилось, так и оставшись горячечными мыслями в моей голове. Этого резона мне было более чем достаточно: мой близкий незнакомец, моя тень, желал разделить подобное переживание со мной.Наконец под утро — я всегда говорю об утре и вечере, когда дело касается моего сна — из мучительной грезы меня вытащил посторонний шум. Знакомый. Я вскочил на своем тюфяке, но так, чтобы цепь не звякнула. Я прислушался. Сомнений быть не могло: с тихим шипением рядом стены дышали горячим паром. Спустя пару минут зазвучали шаги и щелкнул замок.На этот раз он не тянул. Быть может, и он видел меня во сне, кто знает. Я ждал его в той же позе, в какой он меня и оставил — на коленях, наизготовку. Он сцапал меня за волосы на макушке, заставляя запрокинуть голову, и я смотрел на него — туда, где во мраке светлым пятном выделялась его маска и поблескивали глаза, — пока он второй рукой возился с ремнем. Он дал мне себя и едва успел убрать пальцы, потому что я заглотил его полностью, уткнувшись носом в то место, куда стекала от его пупка дорожка волос. Он был у меня во рту, и мне казалось, что сейчас я умру от счастья. Но тогда для смерти было еще рано: она не была ко мне так добра, чтобы позволить умереть в тот момент, когда я о ней совсем не думал.Я знал, что ему со мной хорошо. Не чувствовал — потому что чтобы чувствовать такие вещи, надо понимать язык чужого тела, — но знал. У него было взволнованное дыхание, которое он сдерживал, и которое то и дело срывалось, и эти звуки ласкали мне слух. Я сделал ему так хорошо, как только было возможно, становясь нежнее, когда его дыхание начинало выдавать поспешность, и голоднее, когда приступ отступал, и это было, как чередование приливов и отливов, и мне казалось, что теперь так будет всегда.Но всегда ничего не могло быть — в том числе и моя смерть. Он весь напружинился, мышцы на худом теле одеревенели, а дыхание стало почти стоном: я понял, что подвел его к краю, и что сейчас он изольется мне в рот — и моя жажда тем будет утолена.И его дрожь правда стала ритмичной, какой она и бывает на пике наслаждения, но мне не досталось и одного полного глотка — вспышка была короткой, почти болезненной. Я застонал с ним вместе, но с оттенком разочарования и стал жадно ласкать щелку уретры в надежде выдоить из него еще что-то. Мой язык усилил его блаженство, и я ощутил себя одной из радужных молний, которая заставляет тело своей жертвы биться и корчится.Его экстаз был слишком коротким. Мне досталось слишком немного. Я чувствовал себя обманутым.Но в тот момент он потянул меня за волосы, заставляя выпустить его, и получив свободу, бесшумно сполз на пол, бездумно отдаваясь на мою волю. Я мог бы вцепиться ему в яремную вену — она была совсем близко, я ощущал толчки его крови. И ему все еще было хорошо: он вздрагивал время от времени, переживая последние отголоски своего упоения.Я хотел еще.Мне было мало его, и его тела, и его дыхания, смешанного со стонами, и я хотел доить его губами, пока у меня не будет полон рот его семени.— Ты совсем не дикий, — произнес в темноте у меня над ухом голос, и я запоздало осознал, что это его голос, голос моей тени.— Мне говорили, ты жестокий хищник. А ты — нет. Совсем нет.Он говорил короткими отрывистыми фразами, все еще не восстановив дыхание.Мне хотелось отозваться, ответить, но как бы я мог? Я скорее откусил бы себе язык, чем прервал его — моего собеседника, со-беседника, человека, который со мной заговорил…— Думал, ты меня сожрешь, — заметил он с тихим смешком. Его смех гипнотизировал меня. — Я этого даже ждал. Так достало это все…