иваизуми/ойкава; волчья луна (1/1)

//я разорву тебя на девяносто девять ран,

я отплачу тебе за луны полные сполна//Иваизуми спас его однажды — в самый первый раз, когда изумрудные горы на востоке полыхнули пожаром, потянули смолистым дымом к поселениям и перепугали всю округу. Иваизуми всегда был тем, кто заботится, прежде всего, о других, совершенно забывая о себе, и это не раз сыграло с ним злую шутку после. Спустя дни, месяцы и даже годы, он всё ещё не может сказать, какая неведомая сила своими тонкими невидимыми нитями шёлка заставила его подняться среди ночи и броситься в лес, когда все встречающиеся ему на пути люди называли его безумцем и хоронили возможность еще хоть раз его увидеть. У подножия горы, среди громадных колючих языков зеленого пламени, было светло, как в разгар дня. Иваизуми бежал без разбору, словно бы по заблаговременно протоптанной для него дорожке, не обращая внимания на стонущие разлапистые ели и скрипучие сосны. Он едва укрывался от падающих в метре от него огненных веток, спотыкался о выступающие толстые корни, разбивал колени и локти, тормозил ладонями о теплую землю и снова вставал, бежал, бежал, бежал... пока до его ушей не донесся едва различимый скулеж. Иваизуми остановился так же внезапно, как и проснулся этой ночью. Он внимательно оглядывал каждый сантиметр земли вокруг, каждый куст, ждал любого шороха, затаив дыхание. Когда звук повторился, он медленно приблизился к зарослям брусники, раздвинул ветви и увидел... что-то. Что-то живое, мохнатое и умирающее, похожее на большую уродливую собаку, истекающее кровью и тяжело дышащее. И с этого момента ничего не имело для Иваизуми большего значения на всем белом свете, чем спасение этого существа, растущая доминанта в его сознании заставила взвалить на себя тушу и бежать обратно, как можно скорее, пока он сам не задохнулся. Добравшись домой, Иваизуми, словно во сне, где всё подернуто мутной непроглядной дымкой, обрабатывал раны животного дождевой водой и сыпал лечебные травы из бабушкиного запаса, пока сам не отключился рядом на холодном полу.Когда на следующее утро он проснулся с больной головой и поясницей, весь измазанный в земле и золе, и обнаружил рядом нависающего над ним абсолютно голого парня, то подумал, что наверняка лишился рассудка.— Привет, — радостно сказал парень и обворожительно улыбнулся во все зубы, только высунутого языка для полной картины не хватало. Иваизуми купился на красивую мордашку ровно на секунду, после чего сдвинул брови и в мгновение ока перевернул незнакомца на спину, оказываясь сверху.— Ты кто такой? — прорычал он, опасно смыкая пальцы на сонных артериях чужой белой шеи. Глаза парня полыхнули янтарным, а зубы вновь обнажились в хищной ухмылке — и только сейчас Иваизуми заметил, что его клыки действительно похожи на острые клыки.— Во-первых, это ты кто такой, — заговорил незнакомец, после чего бесстыдно пробежался тонкими пальцами по рукам Иваизуми, смыкающимся на собственном горле, — во-вторых, тебе не кажется это слишком интимным? Может, слезешь, дашь мне одежду, и мы спокойно поговорим?— Во-первых, ты слишком много умничаешь, — пробурчал Иваизуми, густо краснея и отводя взгляд, но встал с молниеносной скоростью и направился в поисках подходящих вещей, держась за побагровевшие кончики ушей и слушая чужое хихиканье.Ойкава оказался самым обычным оборотнем, крупным волком с каштановой шерсткой, но без своей стаи — остался совершенно один, остальные погибли в том пожаре, и Иваизуми до сих пор не понимает, почему ему хотелось спасти именно Ойкаву. В нем чувствовался хищник, даже когда он был не в своей истинной форме, то есть почти каждый день на протяжение месяца; Ойкава пытался казаться дружелюбным, смешным и веселым, но из взгляда не исчезала осторожность и не угасали молниеносные инстинкты, словно всё вокруг было одной огромной опасностью. Иваизуми мучился печалью и угрызением всего, потому что жить в одном доме с человеком, который тебе не доверяет, это тяжело. Он пытался сделать для Ойкавы всё, чтобы он чувствовал себя лучше, и постепенно желание помочь ему только потому что он был такой вот хороший парень заменилось на желание стать частью его семьи, его стаи. Он брал Ойкаву с собой на поиски трав, потому что смотреть на его одинокие прогулки было практически невыносимо, и они уходили в темные чащи далеких лесов и на обдуваемые тысячами ветров равнины за километры от дома, ночевали под открытым небом и любовались ослепительно-яркими звездами, которые подмигивали и шептали на ухо. Однажды лежа вот так, подмяв под себя пряные травы и слушая рассказы про охоту, Иваизуми подумал, что ему с Ойкавой свободно и непринужденно, словно они знакомы сотню зим и столько же вёсен, в каждую из которых они плетут друг другу венки из вереска и клянутся не отпускать.Но что об этом думает Ойкава?— Почему ты спас меня? — спрашивает внезапно он в момент затянувшейся тишины, присутствия которой Иваизуми даже не заметил под толщей мыслей в голове. Когда он не отвечает сразу, Ойкава касается пальцами его ладони, но не убирает ее, а наоборот хватается только крепче, как будто это последний спасательный трос, единственный поплавок в бесконечном океане потерянного, словно без него всё потеряет своё значение. Иваизуми чувствует распаляющееся по щекам и вверх тепло и крепко сжимает чужие пальцы в ладони.— Не знаю, — честно отвечает он и слышит удивлённый смешок, поворачивает голову и встречается с мириадами звездных огней в глазах Ойкавы, его засасывает туда турбулентным потоком и расплавляет в кусок биоплазмы без возможности вернуться обратно. — Я чувствовал, что должен это сделать, словно в том лесу должно было быть что-то очень важное для меня, как будто что-то... или кто-то направлял меня туда, к тебе.Слишком честно, чересчур откровенно — Иваизуми слышит, как оглушительно громко бухает кровь в ушах, чувствует, как сильно кружится голова, и всё вращается вокруг в безумном вихре темных красок.— Не надо было, — шепчет Ойкава, и его лицо искривляется гримасой болезненной улыбки, от которой у Иваизуми сердце крошится в черную пыль. — Непосильную ношу ты взвалил на свои хрупкие человеческие плечи, Ива-чан.Иваизуми оскорбляется, и это похоже на внезапную пощёчину, на ведро вылитой на голову холодной воды. Он хочет думать, что это из-за того, что Ойкава назвал его обычным человеком, а вовсе не потому, что он никогда не хотел быть спасенным.— Эй, а не много ли ты о себе возомнил? Все равно уже ничего не изменишь.Иваизуми выдергивает ладонь из захвата Ойкавы, игнорируя чувство внутреннего опустошения, и отворачивается в другую сторону, собираясь спать. После этого Ойкава еще долго сверлит взглядом его спину и сожалеет о том, что выжил в пожаре.Это случается в первое полнолуние.Они сидят на самом высоком холме, с которого видно всё поселение, среди пьянящего аромата вереска и стрекота цикад, и смотрят, как медленно багровое окровавленное солнце скатывается за горизонт. Иваизуми чувствует напряжение Ойкавы каждой клеткой своего тела и нервно крутит в пальцах травинку, пока она смолистым пряным запахом не размазывается по коже. Ойкава напряженно вглядывается в пылающий горизонт, и его глаза сверкают отраженным огненным янтарем — у Иваизуми от этого мурашки по коже и необъяснимый трепет внутри, доводящий почти до видимой дрожи.— Ива-чан, — вдруг хрипит Ойкава, не поворачивая головы, — тебе лучше уйти.С каждой секундой от него исходит все более сосредоточенная аура, и каждая мышца его тела кажется максимально напряженной. Иваизуми ощущает себя крошечным атомом, оказавшимся здесь по случайности, но уступать не собирается.— Я не оставлю тебя, понятно? — Ойкава на это только ухмыляется, обнажая острые клыки, и Ивайзуми нервно сглатывает, глядя на них.— Хорошо, я выражусь иначе, — отвечает Ойкава. — Ты должен уйти, Иваизуми.Иваизуми вздрагивает и застывает на месте. Он смотрит на Ойкаву, Ойкава — на него, и его глаза приобретают лимонно-желтый оттенок. Иваизуми оглядывается на растущую огромную луну на противоположной стороне небосвода, на ее словно насмехающийся над ними лик, и мотает головой.— Я останусь с тобой.Ойкава закрывает глаза и опускает голову, начиная трястись, и на секунду Иваизуми думает, что он правда плачет, пока он не поднимает голову снова. На его лице — безумная улыбка на грани истеричного хохота, глаза медленно заволакиваются туманом, но рациональное зерно всё еще там. Иваизуми хочет дотронуться до него и протягивает руку, но Ойкава пятится от него, как от прокаженного, бешено качая головой.— Зачем ты спас меня тогда, Ива-чан? — спрашивает Ойкава не своим голосом, и по его щекам катятся слезы, горячими каплями орошая траву. Иваизуми может найти в себе силы только беспомощно смотреть на него, не зная, что ответить и стоит ли вообще. — Я ведь проклят, до мозга костей проклят, — он срывается на крик, дрожа всем телом, и Иваизуми может видеть, как его тело все больше покрывается густой шерстью, чем сильнее хохочет коварная луна. — Я ведь убью тебя, Ива-чан...Иваизуми чувствует, как щиплет в уголках глаз, как кровь стынет в жилах, и одновременно как он лишается рассудка — в голове стучит крупными буквами спасти, спасти, спасти, и он бросается на Ойкаву — не зная, зачем — возможно, обнять, укрыть от чертовой луны и от всего мира, жить в пещере до скончания веков, лишь бы Ойкава не бросал его. Все происходит как в замедленной съемке, секунда, вторая, Иваизуми видит чужие расширенные зрачки, а потом сверкание лунными бликами острых когтей — ощущение адской боли накатывает не сразу, зато волнами, одна из которых сильнее другой, и он падает в траву на колени, рефлекторно хватаясь сначала за грудь. Он дышит загнанно, весь мир вокруг сужается до крохотной точки перед ним, и словно чужими пальцами он чувствует рваные края собственной кожи и горячую густую кровь, разносящую кислый аромат железа. Он выходит из транса, когда слышит гулкий рык перед собой, а потом встречается взглядом с дикими волчьими глазами, и на мгновение они светлеют печальным осознанием содеянного, словно что-то внутри Ойкавы разрывается от боли, такой же, что чувствует сейчас Иваизуми, и он скулит жалобно, почти надрывно, и душераздирающе воет. У Иваизуми немеет щека, и прежде, чем дотронуться до нее, он протягивает окровавленную руку к Ойкаве, но тот лишь шугается и поджимает уши, медленно пятится назад с полными страха глазами, которые словно плачут где-то внутри. Он разворачивается и несется в лес, тот самый, где однажды должен был умереть, пока Иваизуми проползает пару метров, истошно крича ему вслед. Он плачет сильно, надрывно, потому что ничего больше не остается, и соленые слезы стекают в раны на левой щеке, вызывая адскую боль, но это кажется Иваизуми практически ничем в сравнении с бушующим ураганом в него в душе, разносящим всё внутри в щепки. Он размазывает кровь по щекам и траве вокруг, тяжело опускаясь на землю, потому что сил оставаться в сознании, на ногах, больше нет совсем. Он долго лежит в тишине, слушая колыхание душистых трав на ветру, и вспоминает безлунные ночи с мириадами звезд, теплую ладонь Ойкавы в своей. От накатившего его сердце сжимается спазмом, он скрипит зубами от злости и со всей силы бьет кулаком по земле, сверля взглядом проклятую луну, которая лишь ехидно хохочет ему в ответ.На следующий день Ойкава не приходит домой. Как и через день. И через месяц, в полнолуние, нигде не слышится протяжный вой. Иваизуми ходит в лес каждый день, в ожидании увидеть хотя бы тень, услышать хотя бы шорох. Он бродит по колючей долине, попеременно сменяющейся обугленной безжизненной пустыней, и громко рассказывает, как проходят его дни, как постепенно затягиваются раны, превращаясь в толстые и немного уродливые рубцы на щеке и груди — но Иваизуми говорит, что ни о чем не сожалеет, ни разу не пожалел с того самого дня, как спас Ойкаву из пожара. Он надеется, что тот его слышит, и даже если Ойкавы нет в этом лесу, в этом поселении, то слова Иваизуми донесут — напоют птицы, нашепчут травы, притащат на опавших листьях муравьи.Иваизуми хочет, чтобы Ойкава знал, — однажды он отомстит луне за все его страдания и за ?мы?, которые могли бы быть.