9. (1/1)

?Элиотту доверять нельзя??— настаивал здравый смысл. ?Он не сделает тебе больно??— вторило влюблённое сердце. Лука когда-нибудь слушал свой разум? Нет. Никогда. Иначе бы он не сел в машину к Демори и не остался в этой квартире ни на минуту. Любой нормальный человек послал бы его к черту и ушёл, но только не Лалльман, который всё равно желает наступить на старые грабли. В кармане толстовки звенит мобильник, но Лука всеми силами пытается не обращать на него внимания, потому что сделает только хуже, а потом Макс успокаивается и мальчишка понимает, что он самый отвратительный человек на Земле. —?Всё хорошо? —?заметив взволнованное состояние своего гостя, спросил Элиотт. Парень кивнул. На большее его не хватило, а потом отвернулся, делая глубокий вдох, не заметив азартный блеск в глазах, которые смотрели лишь на него с того самого момента, как они пришли сюда. Лука уверен лишь в одном: он пришёл сюда, чтобы поставить точку.*** Лука очень пристально наблюдал за Элиоттом, пытаясь понять, чего именно ждать от человека, которого он уже давно переставал узнавать. Демори был чужим и далёким для него. Он был не тем мальчиком, в котором Лалльман видел опору и защиту. Всё хорошее осталось лишь в его воспоминаниях. И, наверное, именно они заставили парня остаться. В его комнате почти ничего не изменилось. Всюду были рисунки и даже их совместные фотографии с Лукой из детства. Честно говоря, это было похоже на какую-то не совсем здоровую привязанность. Это пугало, но Лука боялся что-либо говорить по этому поводу. —?Почему ты не бросил рисование? —?весьма странный вопрос, но Луке и правда казалось, что он больше не берёт карандаш в руки. —?Маме очень нравились мои рисунки. И она попросила меня не бросать художку. —?Ты продолжаешь рисовать ради неё? —?Отчасти, да. У меня был переломный момент, когда я действительно не видел смысла во всём этом, но она верила в меня, поэтому мне самому пришлось поверить в себя. Я не хочу подвести её. —?Где же ты берёшь вдохновение для своих рисунков? В этот момент Элиотт очень многозначительно посмотрел на Луку, и тот всё понял, опуская взгляд первым, не выдержав натиска. Всё это было похоже на хорошо продуманную игру, в которой, несомненно, побеждал Демори. А ты ведь знаешь, что он играет на струнах твоей души, добираясь до сердца. Ты беззащитен, когда твой личный кошмар становится реальностью. У него глаза красивые?— гипнотизирующие и ласковые, он будто специально смотрит так, чтобы ты потерял контроль. Он знает твои слабости, читает страхи по глазам и подпитывается ими, а ты веришь. Веришь, потому что по-другому не можешь. Луке и правда не по себе. Он слишком странно себя чувствует, ловит его взгляды слишком часто и обжигается о них, а он улыбается. Сердце трещит по швам. Лалльман ничего не может с этим сделать, не может совладать со своими чувствами, понимая, что корабль тонет. И остановить это невозможно. Он рано или поздно окажется на дне, как и Элиотт, потому что Демори потянет мальчишку за собой, как гребаный трофей за свою победу. Лалльмана душит от желания дать эмоциям волю, но он понимает, что тогда уже никогда не сможет врать Демори, что никаких чувств не осталось. Его жизнь соткана из вранья и сломанных чувств, когда один день совершенно не отличается от других. Зачем? Потому что не хочет потерять Макса? Да. Но продолжает держаться за Элиотта. Замкнутый круг. В клетке. В ловушке. Демори был абсолютно спокоен и его чрезмерное спокойствие настораживало. Например, гепард тоже не сразу бросается на свою жертву. Он выжидает подходящий момент для прыжка, когда добыча не подозревает о том, что уже обречена, вгрызаясь клыками прямо в горло. Кошмар наяву. Он реальный. Осязаемый. Возможно, эта была просто паранойя, но мальчишка всё никак не мог полностью расслабиться. Сердце пропускало удар каждый раз, когда Элиотт смотрел на него, будто нарочно заставляя его чувствовать себя в полной жопе, чувствовать себя так, словно его скоро сожрут. Вся эта ситуация, мягко говоря, была катастрофой. Для Луки уж точно. Он соврал Максу и притащился домой к своему злейшему врагу. Что может быть хуже? В любом случае, если что-то выйдет из-под контроля, и Демори полезет к нему со своими грязными мыслишками, то Лалльман сию же секунду сиганет в окно и, тем самым, спасет себя от позора. Господи, какой же бред лез в его голову сейчас, когда парень сидел на его кухне и ждал тот самый ?Чай?. К слову, Элиотт действительно собирался напоить своего гостя ароматным и вкусным чаем с ромашкой. Говорят, что такой напиток благоприятно влияет на нервную систему и помогает справиться со стрессом. —?Зелёный или чёрный? —?Элиотт повернулся к Луке всем корпусом, держа в руках две коробки с чаем. —?Мне всё равно,?— буркнул Лалльман. —?Я лишь хочу, чтобы это всё быстрее закончилось. Элиотт положил коробки с чаем на стол и подошёл к Луке, отвесив ему хороший подзатыльник, заставив мальчишку удивленно глянуть на своего обидчика. —?В моём доме мои правила,?— пояснил Демори. —?И первое из них?— это не огрызаться на хозяина квартиры, который собирается приготовить самый вкусный чай для своего собеседника, ладно? Лалльман снова заскрипел челюстью от негодования, но решил промолчать, исподлобья глядя на свой самый страшный кошмар. Хотелось уйти, но Лука всё равно продолжал оставаться здесь, рядом с ним, не зная почему, хотя на самом деле сам всё понимал. Прекрасно понимал. Он чувствовал себя дома. Даже мысли о Максе отступили, будто бы дав мальчишке мимолетную свободу от постоянно грызущей вины за тот проклятый поцелуй. Он всячески пытался о нём забыть. Мимолетная ошибка. Не более. Дар убеждения так себе, но он всё же пытается придумать себе оправдание, но правду знает. Он нуждается в защите от собственных чувств. —?Он немного горячий, но вкусный,?— улыбнулся Элиотт, поставив перед парнем белую кружку. —?Ты даёшь мне слово, что он не отравлен? А взгляд-то не меняется. По-прежнему хищный и опасный. Луке от этого не по себе. Он чувствует подвох, но молчит, а Элиотт вновь улыбается. По-особенному. И душа у Лалльмана сразу нараспашку, а она уже поломанная. Где твоё здравомыслие, когда оно так необходимо? Вдруг он вновь тобой воспользуется и бросит? Ты сможешь выкарабкаться снова? Нет. Останешься один и никого больше не будет рядом. Макс бросит тебя, узнав правду, потому что он не будет таскаться за тобой, как ты таскаешься за Элиоттом. Слабак. —?Всё в порядке, Лука. Не переживай. От такого мягкого и гипнотизирующего голоса охота залезть на стенку и содрать кожу, потому что работает лучше любого афродизиака, заставляя Лалльмана потерять бдительность и сделать первый глоток, а следом второй и третий, распробовав действительно приятный вкус. Наступает момент того самого откровенного разговора. —?Ты хотел поговорить со мной,?— напомнил Лалльман. —?Я лишь хочу знать правду, Лука. Мне кажется, что я её заслуживаю. Парень вновь вздыхает, понимая, что они ходят по кругу, говорят друг другу одни и те же слова. Усталость одолевает парня слишком стремительно. Происходит то самое эмоциональное выгорание, когда чувства уже не радуют. Они наоборот убивают изнутри, не дают дышать полной грудью, зажимают в тиски и делают тебя практически безжизненным. Лука снова делает небольшой глоток чая, наивно полагая, что это поможет, успокоит его. —?Я никогда не оставлю Макса. Вот в чём правда, Элиотт. К сожалению, ты не можешь этого понять. Я устал стучаться в закрытые двери. Я устал постоянно быть игрушкой. Я устал от постоянных разборок, устал от грязных сплетен, устал от ненависти, устал от презирающих взглядов. Мне кажется, что каждый человек в нашей школе хочет моей смерти, потому что я не оправдываю чужих ожиданий. Да, я не такой, как все. Но я человек, который тоже хочет быть счастливым, а ты делаешь всё возможное, чтобы моя жизнь превратилась в ад. Все идут за лидером, верно? Я правда не понимаю, какую цель ты преследовал и преследуешь до сих пор, но я умоляю тебя, Элиотт, остановись. —?Ты все понимаешь, Лука. Ты всё прекрасно понимаешь. Голубые глаза сейчас отражают море?— бушующее, как в шторм. Мальчишка смотрит на свою первую любовь и в один миг осознаёт, что пора признаться и сказать в открытую о своих чувствах, даже если они будут разбиты в хлам. Это правда не даёт ему дышать, не даёт спать по ночам, мучает в кошмарах. Может, пора освободиться от этого груза, неумолимо тянущего его на самое дно. Может быть, тогда солнце воссияет над ними? Может, тогда всё будет лучше? Может быть, отпустит? И он делает выбор, разрезает тишину роковым признанием, которого Элиотт так сильно ждал: —?Я люблю тебя,?— голубые глаза в ту же секунду наполняются слезами. —?Я никогда не переставал тебя любить,?— сил не хватает, море бушует внутри. Лука не отводит взгляд, будто хочет показать Демори, что на самом деле сотворили с ним эти чувства, выбили почву из-под ног и совершенно навсегда лишили рассудка, не позволяя бедному парню жить спокойной жизнью. Элиотт молчит. Не двигается. Не дышит. Слушает. И не предпринимает каких-либо попыток сократить расстояние между ними, осознавая, что Лука не подпустит его к себе сейчас. И это правильно. Лалльман крепче вцепляется руками в кружку, держится за неё и опускает взгляд. С ресниц капают слезы. Но это совершенно не похоже на истерику. Скорее всего, это просто мимолетный выплеск, который ему так сильно нужен сейчас, чтобы выжить. —?Но я хочу, чтобы ты понял. Раз. Два. Три. Сердце пропускает один удар, болезненно отдаваясь дрожью по телу. Лука вновь смотрит на него, зная, что должен сказать. Знает, что эта правда не оставит на его сердце ещё один рубец, но сможет ли Демори смириться с этим? Неважно. Потому что в данный момент Лука хочет думать не только о себе, но и о Максе, который слишком хороший для этого мира, чтобы поступать с ним так мерзко и несправедливо. —?Его я люблю больше,?— и сердце разбивается вдребезги. Сердце Элиотта, которое вновь начало что-то чувствовать, разбивается на миллион осколков, но он умеет управлять своими эмоциями, поэтому не показывает ничего, испытывая желание убить Макса, чтобы его не было. Вот он?— эгоист, который не видит дальше собственного носа, который привык получать всё, что хочет. Даже силой. Плевать. Но своё он получит. Даже, если придется убить Алена. Как мерзко, верно? А у Демори дырка в сердце, размером с чертову галактику. Если Лука не может быть с ним, значит он не будет ни с кем. И вулкан внутри взрывается обжигающей лавой. —?Я не могу тебя отпустить,?— его голос твердый, как лёд. Непоколебимый. Властный. Бесчувственный. —?Это не правда. Ты не хочешь меня отпустить. Ты ведь эгоист. Если бы ты любил меня по-настоящему, всё было бы иначе. Когда человек любит, он готов отпустить, а ты не можешь этого сделать. Нет никакой любви, Элиотт. Я знаю это, черт возьми. Есть только животные инстинкты, которые ты даже не пытаешься скрывать. Есть только желание обладать мной, но не любить. Сейчас любовь стоит для тебя на самом последнем месте. —?А ты сможешь без меня? Лалльман фыркает. Слишком предсказуемая реакция. Возможно, Элиотт не замечает своего поведения, но мальчишка видит его насквозь. —?С завышенной самооценкой к тому же,?— устало говорит парень. —?Ты нужен мне. Лука лишь отрицательно качает головой. —?Тебе никто не нужен, кроме себя самого. Ты говоришь мне, чтобы я не врал, а сам врешь чаще, чем дышишь. Разве это нормально? Ты сделал мою жизнь такой. И ты знаешь, что я прав. Ты не смог смириться с поражением. Ты не смог смириться с тем, что я выбрал Макса, что я остался с ним, что он сейчас самый важный человек в моей жизни. И я всегда, слышишь меня? Всегда буду выбирать его, потому что он собрал меня по кусочкам, когда ты бросил меня. Знаешь, как я в тот момент тебя ненавидел? Я до сих пор не могу забыть о том, через что мне пришлось пройти, чтобы более-менее прийти в себя. Я не хочу проходить через всё это снова, пожалуйста. Это слишком невыносимо для меня. Я не такой, как ты. И я точно уверен, что смогу разлюбить тебя со временем. Сейчас мне больно, но завтра я о тебе не вспомню, вычеркну из жизни, как неудачный опыт и больше никогда не буду вспоминать. —?Лука, прости меня,?— это искренне? В нём ничего нет, кроме корысти, которую Лалльман чувствует. Его голос дрожит, а доверие подорвано. Оно истекает кровью в теле Луки. Он тянется к тем людям, которые этого не ценят. Макс когда-то однажды сказал, что нужно быть хладнокровным, чтобы не позволить людям причинить себе боль. Так вот, он так не может. Эмоциональный слишком. Слишком живой. Слишком искренний. Слишком доверчивый. Слишком не такой, как другие. —?Я простил,?— спокойно отвечает Лалльман. —?Давно простил на самом деле. —?Тогда почему ты не хочешь дать нашим отношениям шанс? —?Это бессмысленно. —?Лука, послушай меня… Элиотт хватает его ладонь в свою и сжимает, когда парень пытается что-то сказать. Прикосновение тут же обжигает нежную кожу, пробирает дрожью. Тело реагирует быстрее, чем мозг, который начинает вопить об угрозе: ?Спасайся, пока не поздно?. Сердце рискует пробить грудную клетку вновь. Попытка уйти от опасного прикосновения провалена. Не отпускает. —?Отпусти,?— в глазах вызов, а за ним скрывается паника. —?Что ты делаешь? Ты обещал! —?Послушай меня… Я изменился. Нет. Вранье. Не изменился. Ни капельки. Их накрывает, всё разваливается. Глазам не доверяй. Ты ведь проиграешь. Лука поднимается, смотрит на Демори и не видит правды. Они тонут во лжи. Оба. —?Это бессмысленно, Элиотт. —?Почему ты не веришь мне? —?Потому что тебе доверять нельзя. Наверное, в этот момент у Элиотта отказывают тормоза, механизм, отвечающий за самоконтроль ломается, в глазах появляется угрожающий блеск, заставляющий Луку отступить на полшага назад, а бежать некуда, если только к нему в руки или в окно. Демори плюёт на все свои обещания, подходит к мальчишке и сжимает его плечи руками, встряхивая и практически отрывая ноги от пола. Лалльман тут же пытается сбросить его руки, но ничего не выходит. Вцепился намертво, как пиявка, высасывающая из него последние остатки жизни. Насилие порождает насилие. Вот оно?— насилие. Вот он?— тот самый монстр из кошмаров Луки. Он тебя боится, Элиотт. Разве не видишь? Он тебя, черт возьми, боится, как проклятый, потому что ты столько раз причинял ему боль, что он уже перестал узнавать в тебе своего любимого Элиотта?— того самого, неповторимого, особенного, искреннего и доброго. От прежнего Демори осталась лишь внешность, всё остальное?— выгорело, без остатка, наполнив душу пустотой и безразличием к миру. И Лука видит это, чувствует, погружается с головой в эту бездну и понимает, что любовь всей его жизни к нему больше никогда не вернется. —?Если ты не будешь со мной, значит с ним ты тоже не будешь. Мальчишка в ужасе уставился на него. —?Что ты несешь? —?Ты говоришь, что я конченный эгоист, верно? Значит, я действительно стану твоим палачом и никогда не позволю тебе быть рядом с Максом. К тому же, первый шаг я уже сделал. Как тебе чай, Лука? Вкусный? Лалльман отшатывается от него, как от прокаженного, переводя взгляд с кружки на Элиотта и обратно, понимая, что попался. —?Что ты сделал? —?охрипшим от ужаса голосом, спрашивает парень. —?Что ты сделал? Элиотт победно улыбнулся. —?Прости, но ты не оставил мне выбора,?— отвечает Демори. —?Теперь ты мой на всю ночь. Лука чувствует лёгкое головокружение, колени подгибаются и он падает, чувствуя теплые руки на талии, когда его тут же ловят и не позволяют упасть до конца. Он ощущает горячее дыхание на щеке и смотрит на Демори расплывчатым взглядом, а спустя пять секунд мальчишка проваливается в темноту. Элиотт осторожно целует его в щеку и подхватывает на руки, прижимая к себе и несет в комнату, где им никто не помешает. В чае оказалось снотворное.*** Лука просыпается где-то через два часа, чувствуя себя отвратительно, будто его приложили головой об асфальт и потом его тело переехала многотонная фура. Он пытается подняться, но ничего не выходит. Его левая рука прикована наручниками к изголовью кровати. Парень дёргает ею, но зря. Становится больно. Лалльман снова предпринимает жалкую попытку выбраться, но бесполезно. Паника накрывает мгновенно. —?Прости, что пришлось согласиться на такие меры,?— раздается голос справа. Лука поворачивает голову, увидев причину всех своих бед. Элиотт лежит на другой стороне кровати и смотрит на него. —?Ты спятил? —?Нет. Зрачки расширяются. Лука снова пытается освободить руку. —?Не стоит этого делать, если не хочешь, чтобы остались синяки. Лалльман не слушает его и продолжает дергать рукой, шипя от боли. —?Лука, успокойся,?— настойчиво просит Демори и пытается остановить его, но тот вырывается, как обезумевший, проклиная своего обидчика, пока Элиотт не зажимает мальчишку своим мускулистым телом. —?Я не хотел делать тебе больно. Я лишь хотел, чтобы ты остался со мной сегодня и мы провели незабываемую ночь вместе, которая бы доказала тебе, что я действительно люблю тебя. —?Пусти меня! —?орёт Лука. —?Пусти. Лалльман пытался спихнуть его с себя свободной рукой, но ничего не получалось. Противник был сильнее и блокировал все движения, намертво придавливая Луку к кровати, так что пружины на ней больно впивались в спину. —?Тише, Лу, прошу,?— взмолился Элиотт. —?Послушай,?— он взял его свободную ладошку в свою и приложил к груди, заставляя услышать ритм собственного сердца, которое буквально пробивало грудную клетку. Почему в этот момент Лука притих?— неясно, но он перестал брыкаться и замолчал, не осознавая до конца, что теснее прижал ладонь к чужому телу. —?Оно не сможет биться без тебя. Я не смогу жить без тебя, если ты уйдешь к нему. Я не могу видеть вас вместе. Ты прав. Я эгоист. Меня выворачивает наизнанку от желания оказаться на месте Макса. Я чертов собственник. Я не могу делить тебя с кем-то еще. Я пытался, слышишь? Я пытался, но у меня ничего не получатся. Я хочу тебя отпустить, но знаю, что свихнусь сию же секунду. Я не могу, Лу. Пожалуйста, поверь мне. Слышишь? Останься со мной, умоляю. На ресницах Луки проявились слезы. Элиотт освободил его руку из наручников и начал буквально выцеловывать запястье, вырывая из полуживого Луки еще больше надрывных всхлипов, ведь мальчишка так сильно хотел остаться рядом с ним сейчас, забыть обо всём и просто отдаться своим желаниям. Сил на борьбу не осталось, потому что болезненная любовь охватила обоих. Лука осторожно, дрожащей ладонью прикоснулся к волосам Демори и вплел в них пальцы, заставляя обратить на себя внимание. Кажется, что в голове произошел межгалактический взрыв, ведь когда Элиотт взглянул на парня своим умоляющим взглядом, то контроль совершенно невозвратно потерялся, оказавшись в другой реальности. Рваный выдох сорвался прежде, чем Лука осознал, что назад пути уже не будет. —?Я останусь с тобой. —?Лу,?— благодарно прошептал Элиотт,?— Маленький мой,?— Элиотт прикоснулся ладонью к его щеке и погладил, успокаивая, как маленького ребенка, зная, что его мальчик совершенно размяк и мало что сейчас соображает. Лалльман прижался щекой к ласкающей ладони и вновь всхлипнул, чувствуя, как сильно нуждается в этих прикосновениях, будто в них заложена вся жизнь. —?Всё хорошо, слышишь? Хорошо… Всё хорошо, маленький. Демори поднялся, чтобы поцеловать его, но остановился. —?Можно я поцелую тебя, Лука? Пожалуйста. Это вовсе не было похоже на принуждение, потому что Демори хоть и эгоист с садистскими наклонностями, но он не насильник и никогда бы не прикоснулся к Луке против его воли. Лалльман знает это. У Элиотта тоже есть своеобразная грань, которую он не переступит без его добровольного согласия. Если попросит, то всё прекратится, но хочет ли он этого на самом деле? Безумие поглощает обоих ровно в тот момент, когда Лука сам подаётся вперед, мягко целуя Элиотта в уголок губ, и время прекращает идти вперед, застывает, позволяя им насладиться нежностью и любовью. Элиотт устал ждать, устал искать намеки, считать вдохи, пытаться не сдохнуть от передоза слишком реальных чувств, которые сейчас зашкаливали, ударяя адреналином прямо в сердце. Смысл жизни лишь в том, чтобы остаться с Лукой в этой комнате навсегда, срастись с ним в единое целое и больше никогда не совершать таких ошибок. Никогда не отпускать его. Быть с ним каждую секунду, любить, желать до изнеможения и задыхаться от желания быть еще ближе. Но до конца Лалльман всё равно не смог расслабиться. Мысли о Максе преследовали, терзали его, заставляя всхлипывать и дышать чаще в попытке подавить истерику. Аморально. Неправильно. Омерзительно. Но так сильно хочется. Кожу невыносимо жжет, когда её касаются смелые пальцы, прижимая ближе и рваный выдох застревает в глотке, болезненным стоном вырываясь наружу, заставляя Элиотта остудить свой пыл и посмотреть на Лалльмана, который абсолютно не понимает, что делает, будто находится в прострации. На бледных щеках видны дорожки от слёз. И сердце сжимается. —?Лука, почему ты плачешь? —?Демори вглядывается в океан глаз. —?Я сделал тебе больно? —?Мы не можем позволить этому произойти, слышишь? Мы не можем. А сам цепляется за него, как сумасшедший, его принципы трещат по швам, жаркое дыхание опаляет кожу, но Элиотт останавливается, из-под сил пытается себя контролировать. Не ради себя. Ради него. Этот мальчик настрадался сполна, ему нужно показать, что значит быть счастливым по-настоящему. Тыльной стороной своей ладони Элиотт прикасается к его щеке. боясь сделать больно ненароком. —?Лука, посмотри на меня, пожалуйста. Мальчишка не спешит выполнять просьбу, поэтому Демори сам приподнимает его подбородок, видя как дрожат ресницы, видя как он сам дрожит всем телом, не способный обуздать то, что испытывает. Элиотт думает, что никого красивее в своей жизни не видел, потому что сейчас его мальчик похож на ангела, которого сбросили с небес и обрезали крылья, но он всё равно остался особенным и неповторимым. Неземным. —?Не бойся, хорошо? —?Я не боюсь. —?Лу, я знаю, что тебя держит. —?Это неправильно. Элиотт прикладывает пальцы к его губам, заставляя замолчать. —?Неправильно обманывать себя. Ты ведь любишь меня, а не его. И ваши отношения уже давно перестали приносить тебе радость, верно? Я вижу с каким скрытым безразличием ты смотришь на него. Ты никогда не сможешь смотреть на Макса именно так, как ты смотришь на меня сейчас, потому что это происходит само собой, подсознательно. Ты любишь меня. И для меня нет ничего важнее, чем это. Макс всё поймет, я уверен. Он отпустит тебя. —?Но не простит. —?Хочешь, я поговорю с ним и всё объясню? —?Боже мой, я не имею на это право, Элиотт. —?Лу,?— тихо, почти неслышно шепчет Демори. —?Если ты уйдешь, я больше не смогу жить. —?Зачем ты мне это сейчас говоришь? —?Потому что я не могу без тебя, черт возьми. И в доказательство с щеки Элиотта падает одинокая слезинка, поразившая Луку в самое сердце. Он прикасается холодными ладонями к теплым щекам, а потом трется о них носом, задерживая дыхание, запоминая, впитывая, чувствуя, что верит в искренность слов Элиотта, позволяя его рукам крепче сомкнуться на талии. Демори млеет, когда чувствует осторожные поцелуи на лице. Поцелуи с примесью слез, которые стекают вниз, освобождая их из тисков боли. —?Я тоже не могу без тебя,?— выдыхает. А что будет дальше?— наплевать. Потому что слишком долго Лука пытался держать себя в руках. —?Скажи еще раз,?— умоляет. —?Пожалуйста, повтори это. Кажется, что у Демори звезды начинают мелькать в глазах от безграничного счастья. Лука смотрит на него, дышит часто. Надрывно. Слёзы его совершенно не красят. Сердце сжимается, потому что он такой хрупкий, и в любой момент может исчезнуть. С ним нужно аккуратно. С ним нужно нежно. С ним мир для Элиотта обретет свои привычные краски, поэтому Демори вовсе не стремится получить его тело. Главная цель?— душа и доверие. —?Я люблю тебя, Элиотт. Их накрывает. Элиотт гладит его скулу и улыбается, словно ощущая себя героем, который спас принцессу из башни, а башня в их случае?— Макс, который всегда сдерживал в Луке его потаённые желания и ограждал от красочного мира, показывая лишь одну сторону жизни. В ней было хорошо, правда. До безумия уютно и тепло, но этого всегда оказывалось мало. И теперь, когда Лалльман оказался по другую сторону, то понял, что счастлив по-настоящему лишь тогда, когда может прикоснуться к Элиотту и ощутить его взгляд на себе. Врать бессмысленно. —?Я люблю тебя,?— повторяет за ним, как заведенный. —?Я тоже тебя люблю, Лу. Лука льнет к ласкающей ладони, прикрывая веки. Не справляется с чувствами. Разум твердит одно, но сердце совершенно не согласно и все слова будут излишни. Лалльман любит его такого, какой он есть, тянется к нему сквозь всю боль и ненависть, обнимает его и просит всевышнего, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась, а завтра всё будет хорошо. Правда? Нет.*** —?Ты уверен, что сможешь с ним поговорить? —?еще раз спрашивает Элиотт у выхода. Лалльман опускает голову. —?Ты сам сказал, что врать ему тоже неправильно,?— тихо шепчет в ответ Лука. Элиотт обнимает его за плечи, прижимая к себе настолько крепко, насколько может, пытаясь внушить, что всё будет хорошо, что Макс действительно адекватный человек, который сможет принять правду такой, какая она есть, что когда-нибудь сможет понять Лалльмана и принять его выбор. Его ложь делает хуже им обоим, поэтому Демори первый настоял на том, чтобы Лука объяснился с Аленом, расставил всё по полочкам, рассказал ему правду. Лука и сам понимает, что это было бы честно, правда. Он обнимает Элиотта и тихо, почти неслышно всхлипывает в его руках, а Элиотт успокаивает его, гладит по голове, как маленького ребенка, и целует в макушку. У мальчишки не хватило сил, чтобы соврать о том, что он жалеет об этой ночи, ведь на самом деле это была самая лучшая ночь в его жизни. —?Может быть, мне пойти с тобой? —?на всякий случай спрашивает Элиотт. —?Нет, я должен один сказать ему об этом, правда. —?Уверен? —?Да, полностью. Хотя, на самом деле, совершенно не уверен. Сердце больно бьётся о ребра, оставляя трещины, потому что Лалльман уверен, что Макс никогда не сможет его простить, ведь такое не прощают, но выбора не было. Либо жить в постоянном вранье, либо постараться построить счастливую жизнь. Лука выбирает второй вариант и старается верить, что в этот раз не ошибся в Элиотте и тот действительно любит его, иначе вся его жизнь больше не имеет смысла. —?Я позвоню тебе, ладно? —?слабо улыбается Лука. —?Конечно,?— и отпускает, поцеловав в макушку. —?Всё будет в порядке. Лука уходит, выпуская его ладонь из своей.*** Лука не знает, сколько времени стоит под душем, но достаточно долго, чтобы вспомнить, что произошло прошлой ночью, а затем возненавидеть себя так сильно, что сию же секунду захотелось сдохнуть. По дороге домой он понял, что никогда не сможет признаться Максу в том, что изменил Он трёт тело мочалкой и воет внутри, как избитая палками собака. На шее видны засосы, которые не скрыть под слоями одежды. Элиотт слишком хорошо постарался оставить на его теле как можно больше своих меток. От понимания произошедшего ломает. Выворачивает. Телефон стоит на беззвучном. Не хочет отвечать на звонки. Не хочет получать сообщения. Хочет исчезнуть. Выходит из ванной, даже не посмотрев на отражение в зеркале. Омерзительно. Лука не поехал к Максу. Не смог. Он даже в глаза ему теперь не сможет смотреть. Он его предал. Не иначе. Растоптал. Обманул. Растерзал. И секунды в часах кажутся пыткой. Но Макс приходит к нему сам, открывает дверь своим ключом и застает весьма печальную картину. Лука лежит в позе эмбриона и воет, как сумасшедший, даже не пытаясь унять свою истерику. Ален тут же сбрасывает куртку с плеч и бросается к своему мальчику. —?Лука, маленький, что случилось? Он поднимает его ослабевшее тело и прижимает к себе. —?Макс,?— воет Лука. —?Господи, Макс,?— и цепляется за него. —?Прости. —?Тише, я здесь, тише. Он качает его, как маленького в своих объятьях, пока Лука утыкается головой ему в плечо и отказывается смотреть на него. Они сидят так не час и не два. Они сидят так до тех пор, пока Лалльман более-менее не приходит в себя, а затем понимает, что совершил самую ужасную ошибку в своей жизни, ведь Элиотт рано или поздно вернется к старой жизни. —?Лу, посмотри на меня, эй? —?Ты в безопасности. Всё хорошо. Я люблю тебя. В этот момент Лука понимает, что это самые искренние слова, которые он когда-либо слышал и он никогда не сможет оставить Макса, никогда не сможет причинить ему боль.*** Вечером, как и обещал, Лука звонит Элиотту, приняв самое верное решение в своей жизни. —?Ты поговорил с ним, Лу? И первое, что слышит Демори?— это абсолютно уверенный ответ: —?Элиотт, я останусь с ним. Прости. А затем бросает трубку, поставив окончательную точку в их отношениях.