Жизнь есть сон (1/1)

20 декабря 1813 года, понедельникТюрьма?— государственное заведение, а значит, конец года?— время годовых отчетов, проверок, составления смет и расходных ордеров. Но не это сейчас занимало мысли ее начальника. Список, который он обещал составить для Ариан?— вот, что его беспокоило больше всего. Первым делом он отправил секретаря в архив, чтобы поднять журналы посещений с самого момента, как он заступил на службу, и даже за пару лет до него. Проще всего было бы составить список всех священников, которые числились в журнале, и это было бы самым разумным и безопасным. Но Гилдиас понимал, что вряд ли Ариан удовольствовалась бы этим: она не была глупой, как он надеялся ранее. У нее был план, а значит, надо было пораскинуть мозгами и ему.В ее распоряжение оказались несколько самых первых страниц, охватывающих временной промежуток между двадцать седьмым июня, самой первой записью, и пятнадцатым июля. Довольно много. По этим датам можно было вычислить, когда священник посещал тюрьму. Это было довольно часто, но в журналах посещений по этим датам нет ни одной записи: Гилдиас приходил к заключенному, пользуясь свои положением хозяина тюрьмы. Допустим, это можно списать на обман: мальчик писал только то, что ему говорил его похититель, и могло оказаться так, что тот ему просто врал насчет частых посещений его отца. Достоверно подтвержденным будет лишь четырнадцатое июля?— государственный праздник Франции, день взятия Бастилии. День, когда мальчик был в тюрьме самолично. Ну и, видимо, день, когда исчез Джаред, если, конечно, Ариан связала исчезновение своего друга с очередным посещением. Гилдиас не знал, что ей доподлинно известно, и какую записку приложил к дневниковым записям детектив.Конечно, это день был самым уязвимым местом. Он был последним в череде посещений, и начальник тюрьмы смутно помнил, что было после, потому не принял необходимых мер предосторожности. Пожалуй, это был единственный случай, когда он пустил все на самотек, позволив захлестнуть себя потоком сменяющих друг друга мгновений и вереницей других, более важных дел.Несколько имен священников из журнала посещений были фальшивыми: предвидя возможные осложнения, Гилдиас позаботился и об этом. Так как визиты мальчика случались не часто, лишь в определенные дни, они были тщательно замаскированы подложными записями. Заявись сюда даже полиция, Гилдиас с легким сердцем мог предъявить любой из журналов, не опасаясь того, что на него упадет хоть тень подозрения.В дневнике была особенно выделена еще одна дата?— двадцать восьмое июня, день рождения отца мальчика. Раз имя его неизвестно, логично напрашивался вывод поднять дела всех заключенных, чтобы найти совпадающую дату. Конечно же, делать это никто не будет?— это физически не под силу одному человеку. А в полицию, как он понял, девушка идти не собиралась.Составляя обширный список за неопределенный период можно было выиграть время, ведь он, как бы, не был в курсе, какие даты указаны в листках. Чтобы получить всю точную и достоверную информацию, Ариан следовало быть с ним пооткровеннее, или, например, принести дневник.В конце концов, можно избавиться и от нее…А почему бы не составить список священников из журналов еще до его службы в должности начальника? Мало ли, может быть этот священник?— частый гость в Консьержери, ведь несколько подложных имен Гилдиас позаимствовал как раз оттуда. Хотя сделать это будет гораздо сложнее: до него записи не велись с такой точностью и педантичностью.Да и вообще, на момент его вступления в должность в этих стенах царил разгул беспредела и беззакония. Тюрьма досталась ему в плачевном состоянии, и ему стоило огромных усилий, чтобы хоть как-то привести все в порядок, как он понимал его сам.Бывший полковник, бывший полицейский дознаватель не церемонился. Охранникам быстро было указано на их место, которого они легко могли лишиться, если бы продолжали преступать свои полномочия и бесчинствовать. И это были цветочки из всего, что пообещал им Гилдиас, если заметит нарушения. С особым удовольствием он предупредил их о том, что, если без его ведома или прямого допущения кто-нибудь хоть пальцем прикоснется к кому-либо из заключенных, он самолично пустит виновника по кругу среди самых отъявленных преступников, а остальных заставит смотреть на это, в назидание. Новый начальник был хоть и не достаточно красноречив в своей лаконичности, зато достаточно убедителен.Вторым, что он сделал, когда заступил на должность, был строжайший осмотр условий содержания заключенных. При одном воспоминании об этом Гила всякий раз передергивало. Условия были ужасные: вонь, грязь, паразиты, антисанитария, гнилая пища, отсутствие квалифицированного врача.Несколько месяцев у него ушло на то, чтобы хоть частично привести все в норму. Как будто у него других дел не было! На тот момент мальчишка уже был у него в руках, и на него уходило практически все свободное от службы время. И это не считая того, что со дня на день должна была захлопнуться ловушка, которую он расставил для его папаши.Зато все эти перемещения, ремонт, обработка камер, замена постельных принадлежностей хорошенько перетасовали списки и базы, и Гилу не составило большого труда создать своеобразные ?ниши? в архивах, которые можно было использовать на собственное усмотрение. К тому же здесь существовал еще подвальный уровень, о котором знали немногие, и парочка ублиеток*. Дабы все это было под его личным контролем, он приказал сменить замки. Одна пара ключей хранилась у него в кабинете, другая?— у него дома.И тут сама судьба преподнесла ему роскошный подарок.***Январь 1811 годаЛуи был не то незаконнорожденный, не то побочный отпрыск королевской ветви. Это и явилось причиной того, что его заточили в тюрьму. Почему не в монастырь или не в Бастилию? Этот вопрос так и остался без ответа. Подобно печально известной ?железной маске?, Луи должен был провести всю свою жизнь в тюрьме.Ветер революции смел барьеры сословий, поднимая на гребень одних, и низвергая других. Перемены коснулись всего, в том числе и тюрем. Первой пала Бастилия. Консьержери не тронули, если не считать двух прекрасных статуй на часах, олицетворявших Закон и Правосудие. Но пощадили ее не как памятник истории, не как прекрасное архитектурное сооружение: необходимо было просторное помещение вблизи Гревской площади, а затем в доступной близости от площади Революции**, чтобы содержать аристократов, ожидающих благословения суда в свой последний путь?— на гильотину.Многих заключенных, осужденных еще при королевском режиме, выпустили на свободу. Дело Луи тоже подняли, но тут возникла дилемма: что с ним делать? Как аристократа и дальнего представителя королевской ветви его следовало гильотинировать, но как жертву монархии?Бурбонов?— выпустить. Мнения разделились, и его дело отложили до лучших времен, ведь впереди были месяцы и месяцы, обагренные голубой кровью, потоками лившейся из-под ножа детища доктора Гильотена. Уж в их отношении решения принимались практически единодушно.Прошла первая волна революции, прошел Террор, Республика сменилась Империей, а Луи все так же томился, позабытый Богом и людьми.Был конец января тысяча восемьсот одиннадцатого года, когда дверь его камеры открылась для первых за долгие годы посетителей.Луи поднялся с давно свалявшейся и прогнившей подстилки, прикрываясь открытой ладонью от яркого света нескольких факелов. Тесная однушка не вместила всех пятерых визитеров: двое?— его тюремщики?— остались в коридоре.Первым в камеру вошел человек с толстой книгой в потрепанном переплете. Похожую Луи видел много лет назад, когда его судьбу пытались решить, но так и не решили революционеры. Это был архивный список, включающий всех старых заключенных?— видимо, единственный из сохранившихся за эти годы. Следом за ним в камеру втиснулся невысокий плотный человечек с аккуратной бородкой и в пенсне.Наконец, третьим вошел высокий молодой мужчина в очках. На его лице была брезгливость и пренебрежение. Он осмотрел камеру, близоруко щурясь. Заключенный его, похоже, не сильно интересовал. Зато он интересовал маленького толстячка, который тут же принялся задавать Луи вопросы о самочувствии, болезнях, возрасте, даже прощупал его пульс и заглянул в рот. Конечно же, ни одного ответа на свои вопросы он не получил.—?Заключенный Луи Монтгомери,?— наконец, нашел нужную запись первый визитер. —?Заключен в Консьержери в тысяча семьсот восемьдесят первом году в возрасте четырнадцати лет. В графе ?Преступление? стоит глиф ?Секретно?. В графе ?Срок заключения??— ?Пожизненно?.Луи едва слушал. Он устал?— устал жить, устал ждать, устал надеяться. Сейчас смерть казалась ему чуть ли не наградой. Отрешенно переводя взгляд с одного лица на другое, он неожиданно наткнулся на пристальный взгляд мужчины в очках. Губы его были сжаты, брови нахмурены. Луи лишь отметил это краем сознания. Что из того, что кто-то удостоил его вниманием? Если бы это произошло лет двадцать назад, может, в нем бы что-то и дрогнуло, пробуждая надежду, сейчас же он мечтал только об одном: чтобы они все ушли и оставили его в покое.Они говорили еще о чем-то, но заключенный уже не слушал. В последние несколько лет, когда ему перестали приносить книги, чернила и бумагу, его разум находился на грани между явью и сном, и последний был много предпочтительней: он позволял не провалиться в безумие.Посетители вышли, лишь высокий мужчина задержался у решетки, все так же пристально вглядываясь в него. Луи с облегчением опустился на свою соломенную подстилку.Прошло совсем немного времени, а может, и много, ведь сон?— ненадежная мера времени,?— и за ним пришли. Это не было временем прогулки: его выводили в коридор дважды в неделю, а последний раз был только вчера.Путь был долгим. Его повели во внешний коридор, по ступеням вверх, к свету, потом через огромный, просторный, светлый зал с колоннами и сводчатым потолком. В последний раз так далеко его заводили лишь раз, после революции, на суд, который так и не вынес никакого вердикта.Когда они добрались до очередной лестницы, Луи без сил опустился на ступеньку, не в состоянии идти дальше. Его впалая грудь судорожно вздымалась, сердце вот-вот готово было выпрыгнуть, ноги дрожали от усталости. Два охранника попытались его расшевелить, но быстро поняли, что лучше дать ему передохнуть, пока он не окочурился.Подъем на третий этаж занял не меньше десяти минут. Наконец, перед заключенным распахнулась дверь. Это была просторная, сдвоенная комната, что-то вроде кабинета. А может, и кабинет. За столом сидел мужчина в очках. Память подсказала, что это его Луи видел в своей камере несколько часов назад.—?Долго же вы,?— обратился мужчина к охранниками. —?Усадите его и можете быть свободны.Луи сидел на стуле напротив хозяина кабинета. В его голове не было никаких мыслей, глаза были тусклы и пусты.—?Даже не представлял, что застану тебя здесь. Прошло столько лет… Я никогда не узнал бы тебя. Как и ты меня. Я?— Гилдиас. Гил.В комнате повисла долгая пауза. Мысли в голове заключенного текли вяло, словно боясь зацепиться за реальность. Это имя… Оно что-то навевало, далекое, призрачное. Редкое имя.?Гилдиас… Гил…?Повеяло не то запахом свечей, не то их трепетным светом, не то уютным теплом. Свечи. Много свечей.?Гил…?Мужчина напротив молчал, пристально сверля его взглядом, словно ждал. Чтобы вынести вердикт? Или чего он ждал?"?— Хочешь, я расскажу тебе сказку, Гил? —?Перед решеткой его камеры стоит маленький мальчик лет пяти, да и ему самому только на прошлой неделе исполнилось четырнадцать.—?А какую?—?Страшную, но интересную, про принцессу и горных троллей.—?Не хочу про троллей. Хочу про Иисуса.—?Про кого?..—?Про Иисуса. Ты что, не знаешь? Мне мама рассказывает. Больше всего мне нравится про сад гет… гес…—?Гефсиманский. Малыш… Иисус?— это не сказка?.—?Малыш Гил? —?Луи с трудом узнал свой голос, охрипший и севший от долгого молчания. Он давно перестал удивляться, нечему было, и теперешняя встреча с далеким прошлым лишь едва всколыхнула его разум.—?Да, Луи, это я.Мужчина встал из-за стола и медленно направился к заключенному. Подойдя вплотную, опустился на корточки, вглядываясь в его лицо.—?Столько всего произошло, а ты здесь… Почему? Как получилось, что тебя не выпустили? Ты был здесь все это время?—?Я здесь. Мой дом?— тюрьма.—?Это?— не твой дом, Луи! Ты знаешь, была революция…—?Да, я слышал. Слышал стоны и крики, слышал молитвы и проклятья.—?Очень многих казнили.—?Я слышал.—?Почему же тебя не выпустили?Губы заключенного едва тронуло подобие улыбки.—?Наверно, потому что трибунал не смог определиться, выпустить меня или казнить.—?Луи… Тридцать лет лишь за то, что тебя угораздило перейти кому-то дорогу своим рождением...Гилдиас поднялся и отошел к окну.Заключенный уже давно проклял и свое рождение, и всю жизнь свою, жажда справедливости умерла под этими каменными сводами, и сейчас он лишь неопределенно пожал плечами.—?Это судьба.—?Сейчас мы уедем отсюда.—?Куда, Гил? Мне некуда идти. Тут мой дом.—?Поедем ко мне. Приведешь себя в порядок. Потом посмотрим.Луи отрицательно покачал головой, но его собеседник стоял к нему спиной. Спустя пару минут он снял очки, достал из кармана платок, чтобы протереть стекла, и повернулся.—?Ты такой же мечтатель, как в детстве, Гил. Все грехи мира взвалить себе на плечи человеку не под силу.—?Луи, я изменился. Ты представить себе не можешь, насколько. Я был на войне. Я убивал. Но тебя я здесь не оставлю. Если бы я знал раньше, что ты до сих пор здесь!—?Это невозможно…—?Не мне. —?Голос прозвучал резко. —?Уже месяц, как я начальник Консьержери.—?Ты?..—?Да, Луи. И ты не задержишься здесь больше ни на минуту. Все разговоры оставим на потом.Были разговоры, были прогулки по аллеям вокруг дома, был уют, покой и забота, но душа заключенного не смогла отогреться, скованная ледяными стужами долгих лет несправедливости и унижений, моральных и физических. Он боялся людей, вздрагивал от неожиданных звуков, забивался в углы, прячась от солнечных лучей. Паника могла захлестнуть его в самый покойный момент, лишь от какой-либо промелькнувшей мысли, слова или постороннего взгляда.—?Я хочу домой, я хочу домой,?— шептал он в такие моменты, дрожа всем телом и умываясь слезами.Несмотря на все усилия, на все средства и вещества, которые испробовал Гилдиас, Луи так и не смог адаптироваться. Тюремная жизнь оказалась слишком тяжелым грузом, сбросить который ему было не под силу.Гилдиасу не оставалось ничего другого, как вернуть друга детства ?домой?. Он предоставил Луи комнату в башне Цезаря и место охранника. И убил этим сразу двух зайцев: помимо душевного равновесия друга ему нужен был близкий человек, на которого можно положиться, и кто будет ему предан беспрекословно. Сломленный узник подходил на эту роль превосходно.Лишь единожды, в самом начале, когда его бывшую камеру занял долгожданный ?гость? начальника тюрьмы, Луи возразил другу:—?Гил, так нельзя. Вспомни: ?Мне отмщение и Аз воздам?.—?Хватит! Вспомни и ты: ?Око за око, зуб за зуб?. И вообще, этими баснями я сыт по горло!Больше они это не обсуждали. Никогда.***20 декабря 1813 года, понедельникИ вот, кажется, настал момент, когда начальнику тюрьмы понадобилась помощь друга, о которой они договорились еще тогда, два года назад. А так же момент, когда ему понадобятся ключи от подземелья Консьержери, уходящего на метры ниже уровня Сены.В дверь кабинета постучали.—?Да.—?Господин начальник, к Вам посетительница.____________________________* Ублие?т, ублие?тка (фр. oubliette, от фр. oublier?— забывать)?— подземная камера в виде колодца с дверью наверху; ?каменный мешок?. В неё сбрасывали осуждённых на голодную смерть или пожизненное заключение.** Гревская площадь?— официальное место казни преступников. На ней также впервые в качестве орудия казни была использована гильотина. Вскоре гильотина переехала с Гревской площади на площадь Революции, где и произошло большинство казней Революции.