24. Lipstick (Баки Барнс/Наташа Романофф, Мстители) (1/1)

Наташа моет окна в дождь.В его маленькой квартире в Бруклине с пустыми, крашенными в бледно-серый стенами, с еще пустыми же шкафами и полками над камином и с здоровенной кроватью, оставшейся от прежних хозяев, она моет с подоконника пыльные окна и напевает себе под нос что-то на русском.Снаружи ливень. Капли яростно бьют по листьями лысоватого куста сирени, под ее ногами на подоконнике уже расплылась целая лужа.Босая, чисто умытая и в его футболке, она моет эти дурацкие окна в квартирке, куда он перебрался после всего, отказавшись от предложенного Тони Старком места в отстроенной башне Мстителей, так вдохновенно, словно это что-то значит.Что-то значит, конечно. У нее все что-то значит, жаль Баки не всегда понимает — что.

—?Не подскользнись,?—осторожно он обнимает ее под коленки живой рукой, прижимается щекой к теплому бедру.Вместо обычной колкости Наташа лишь улыбается и молча заправляет за ухо влажную прядь. Взгляд зеленых глаз необычно мечтателен.—?Ты больше мешаешь чем помогаешь, Джеймс,?— вздыхает она, наконец, и ерошит его остриженные волосы?— Займи пока себя чем-нибудь что ли… Мне недолго.Тепло ее тела под влажной футболкой, тонкий и прохладный аромат сирени с дождем, ее голос, низкий и чуть-чуть хрипловатый… Все словно куда-то под кожу пробирается, в плоть и в кровь, в самые выжженные, казалось, нервы?— вытесняет, вымывает остатки колючей зимней наледи на душе.С неохотой Баки бродит по комнате.Вещи Наташи повсюду. Плащ на кресле в углу, одна туфля у разворошенной, еще теплой постели, и где-то под дороге от двери потерялась вторая.Тюбики, баночки, кисточки на журнальном столе?— с каждым ее приходом все больше мелочей находят себе приют в его доме.Натыкаясь на них взглядом, он каждый раз чуть-чуть теплеет внутри.—?Что это, Нат? —?наугад крутит он в пальцах маленький черный фломастер.—?Лайнер,?— безошибочно поясняет Наташа, не повернув даже головы. —?Для стрелок.Не то что бы это делает что-то понятнее, но перебирать ее вещи занятно по-своему. Тушь, пудра, тени опознаются сразу. В последовательности тональников он даже не пытается разобраться.—?Пахнет вкусно, —?с любопытством принюхиваетсяБаки, открывая тюбик сочно-алой помады.Ловко и бесшумно Наташа спрыгивает с мокрого подоконника?— но не опускает окна.—?Дай-ка сюда, варвар: это слишком дорого чтоб просто намазать на тост.—?Есть идея получше.Приподняв за подбородок, он осторожно проводит помадой по ее приоткрытым губам. Влажный запах дождя и сирени мешается с кремовой сладостью помады, это пьянит его и тревожит немного.Она растрепанная, мокрая и немного смешная в этой его не по размеру футболке?— и вдруг кажется ему очень юной. И одновременно прожившей не одну, не свою жизнь. Как и он сам.Рука, привычная к оружию, становится вдруг нетвердой. Да и вообще это не так просто как кажется?— распределить краску ровно, не размазать, не вылезти за контуры. Он даже машинально высовывает кончик языка от усердия.У Нат вырывается тихий смешок, от которого помада в углу ее рта смешно вылезает за контур.—?Ну вот,?— притворно обиженно вздыхает Баки. —?Ты все испортила. А ведь я так старался.С неожиданной послушностью она соглашается.—?Все испортила, —?и закладываетруки за спину совсем как девчонка. —?Тогда что нам теперь терять? В этом есть логика, ее губы сладкие от помады, а поцелуи горячие и умелые. И еще хрупкие чуть-чуть. Когда он, наконец, отрывается, на языке остается вкус ее губ и сладость, а кожа вокруг ее рта испачкана красным. —?Помаду мажут туда, где хотят поцелуев,?— вдруг всплывает в голове обрывок странной фразы.—?Это про духи, ты все спутал, Джеймс,?— торопливо говорит Наташа, ее горло вздрагивает, когда на бледную, тонкую кожу ложится красная полоса от уха и до ключицы, которую так легко проследить языком. —?Про духи,?— повторяет она, запрокинув голову, пока он через голову стаскивает с нее футболку.Из раскрытого окна тянет холодом, и грозой, и сиренью. В постели теплее.Легко, словно перышком Баки расчерчивает ее ключицы и тонкую кожу запястий. Сначала тревожно похоже на свежие раны, но под его губами и языком краска превращается в бледный след и даже немного скрывает те ее шрамы, что настоящие.—?Здесь,?— полушепотом бормочет он, оставляя отметины на ее ладонях с вдавленными полумесяцами от ногтей, и над сердцем, и на плоском, бесплодном животе со шрамом от его собственной же пули. —?Здесь. И здесь. Я везде хочу тебя целовать, Нат.Наташа тихо и чуточку рвано смеется. Снова вздрагивает, когда влажно-красные следы остаются на ее полных грудях, очерчивают твердые соски.На простынях под ее ладонями остаются красные следы, но нежно-сладкий запах ни на мгновение не дает забыть?— это просто помада. На светлой коже красиво даже.Кровь так легко не стереть поцелуями.Помада заканчивается на внутренней стороне ее бедер, оставшаяся на его губах сладость мешается с ее собственным вкусом.Только в самый острый момент Наташа ломко и еле слышно всхлипывает, вскидывается. Обмякает.Она всегда тихая. И простая, обычная, без этих изощренных штучек агентессы, от которых у любого мозг неизбежно стечет в яйца, а секреты уплывут прямо из рук.У Баки вроде как уже не осталось секретов?— тех, о которых он помнил бы.В последний раз он целует ее внутреннюю сторону бедра и тот самый шрам на животе, словно в непрошенное в очередной раз извинение. Грудь Наташи поднимается и опускается быстро, запаленно, кровь толчками бежит под влажной раскрашенной красным кожей.На какое-то время забыв про неудовлетворенную тяжесть в паху, Баки кладет голову на ее голый живот и просто слушает как она дышит. Оба молчат. Только где-то за окном влажно и холодно шелестит сирень. Дождь идет. На улице удивительно тихо для Бруклина.Пальцы Наташи перебирают его волосы.А потом она вдруг тянет его к себе, рывком перекатывает на спину. Растрепанная, рыжая, перепачканная в своей же помаде, оседлывает его. Его руки?— живая и протез?— обхватывают ее бедра крепко, почти до боли. Жаль, что он ее может только одной рукой чувствовать.Впрочем, и этого?— много.Рыжие волосы, размазанно-красные следы на блестящей от пота коже…Наташа двигается на нем вверх и вниз, торопливо и жадно. Изнутри?— жар и жизнь, живая, реальная, к которой сейчас словно весь его мир сходится. Если где-то рядом и холодно, то не здесь. Не с ней.Их накрывает почти одновременно.Еще глубже, еще ближе. Пальцы?— живые и металлические?— одинаково сводит судорогой, когда он сжимает бедра Наташи теснее, толкается в нее уже в своем ритме к какой-то самой высокой точке, вышибая из нее громкий вскрик, и еще один.Последнее, что он видит?— ее улыбка, наполненная безотчетным и невыносимо живым торжеством. А потом голова Наташи запрокидывается, все ее тело словно спазмом перетряхивает, сжимая его еще теснее.Все растворяется в жаркой и звенящей пустоте краткой вспышки.Когда получается отдышаться, Наташа все еще лежит на нем, ее рыжие, растрепанные волосы на сквозняке щекочут ему нос и рот. Баки обнимает ее обеими руками?— металлической и живой.—?Не то что б я понимал в косметике, Нат,?— хрипло посмеивается он, пока Наташа старательно краешком простыни оттирает его перемазанное в помаде лицо. —?Но, говорят, человечество давно изобрело помаду стойкую.—?И какой тогда в ней интерес?Приподнявшись на локте, она глядит на него как на глупого и еле слышно смеется, идо конца выкрученным остатком помады рисует на металле его протеза цветочек там, где когда-то давно была звезда. А потом встает.На влажной от пота простыне красными разводами следы. Помада, не кровь. С улицы все еще пахнет дождем и сиренью.Размашисто, зло и широко Наташа рисует помадой кривой смайлик на ей же отмытом дочиста стекле, и что то внутри оживает и начинается заново, и Баки хочется улыбаться, потому что вопреки всему они с ней все равно будут, кажется.Будут жить