Глава 69. Огни, нашедшие друг друга во тьме. (1/2)
Они подошли к тяжёлым дубовым дверям королевских покоев. Тиберий толкнул створку — внутри было тихо, пусто, лишь слабый отблеск закатного солнца ложился на полированный стол.
Маргарет вскинула бровь, окинув взглядом опустевшие покои:
— Что, его величество испугалось моего прихода и сбежало?
Тиберий сдержал улыбку, но в глазах мелькнул смех:
— Вряд ли. Он должен был вернуться с собрания ещё час назад. Видимо, задержался.
Он коротко поклонился и отошёл, оставив её одну у дверей. Маргарет переступила порог, и воздух тут же окутал её знакомыми запахами: пергамента, воска, старого дерева и едва уловимого аромата трав — тех самых, что она сама когда‑то добавляла в мази для Балдуина.
Она медленно прошла внутрь, оглядываясь. Всё было на своих местах, а свечи слабо горели.
Подойдя к рабочему столу, она опустилась в его кресло — высокое, с резной спинкой, всё ещё хранящее отголоски его присутствия. Перед ней лежали пергаменты с аккуратным, чётким почерком — отчёты, письма, наброски указов. Она провела пальцем по строкам, словно пытаясь прочесть не только слова, но и мысли, что скрывались за ними.
На краю стола стоял наполовину опустошённый бокал с вином. Она взяла его, поднесла к губам, сделала глоток.
Вкус — терпкий, с лёгкой горчинкой, — ударил в сознание, заставляя вспомнить всё до мельчайших подробностей.
Вот она впервые готовит антибиотик, руки дрожат от усталости, но она знает: это спасёт его.
Вот застолье при дворе — Агнесс наблюдает за ней холодно, но Балдуин улыбается, поднимая бокал в её честь.
Вот крестовый поход: ночь, палатка, шум ветра за полотнищем, его рука на её плече, тихий разговор ни о чём и обо всём сразу.
Вот утро, когда она просыпается первой, смотрит на его лицо в лучах рассвета и думает: «Я не позволю тебе уйти».
Мысли оборвались резко — чьи‑то руки схватили её за плечи. Сильно, властно, с той самой уверенностью, с которой он всегда брал то, что считал своим.
Сердце рухнуло в пятки. Она резко развернулась — и встретилась взглядом с ним.
Балдуин.
Его глаза — голубые, с отблеском усмешки — смотрели на неё так, будто он уже знал все её мысли.
— Так‑так, — протянул он, не отпуская её плеч. — За эти полгода ты ещё научилась править государством и размышлять над укреплением стен?
Она выдохнула — то ли с облегчением, то ли с раздражением — и резко встала, высвобождаясь из его хватки:
— Если бы я правила, стены давно были бы неприступны. А ты, как всегда, опаздываешь.
— Сегодня на совете король Иерусалима резко всем понадобился, и пришлось задержаться, — ответил он, садясь на кровать. — Но я ждал тебя. Было предчувствие, что ты появишься именно в этот день. Ровно полгода с тех пор, как мы завершили курс.
Маргарет достала из сумки бинты, мази и инструменты, аккуратно разложив их на столике рядом с кроватью. Движения её были точными, привычными — будто и не было этих пяти месяцев разлуки.
— На Руси учат вещам куда лучше, чем управлению государством, — бросила она, не глядя на Балдуина.
Он усмехнулся, откинувшись на подушки:
— И как прошло твоё путешествие за эти пять месяцев? Зная тебя, наверняка не без приключений.
В его голосе звучала лёгкая ирония, но в глазах читалось неподдельное любопытство.
Маргарет замерла на мгновение. Как объяснить ему, что эти месяцы она провела в другом времени? Что видела чудеса техники, о которых здесь и мечтать не смеют? Что ходила по улицам, где свет горит без свечей, а люди говорят друг с другом через крохотные коробочки?
Нет. Это останется её тайной.
— Не без приключений, — ответила она с усмешкой, наконец поднимая на него взгляд. — Но ты же знаешь: я всегда нахожу, чем себя занять.
Она подошла ближе и беспрекословно начала снимать с него одежду, обнажая участки кожи, требующие перевязок. Она рассказывала случаи из больницы, но заменяя современные слова на понятные и существующие в двенадцатом веке.
— Например, — продолжила она, нанося мазь на рубец у его плеча, — недавно мне пришлось ставить на место одного лекаря. Он утверждал, что кровопускание — лучшее средство от любой хвори. Даже от сломанной ноги.
Балдуин усмехнулся:
— И что ты сделала?
— Заставила его перевязать сотню больных, не прибегая к своему любимому методу. Теперь он лечит травами и компрессами. И, кажется, даже начал понимать, что делает.
Она перешла к другой ране, аккуратно очищая её и накладывая повязку.
— А ещё был случай, — продолжила она с улыбкой, — когда в госпиталь притащили крестьянина с вывихнутой рукой. Так он, представь, боялся боли, что чуть не сбежал, пока я готовилась вправить ему сустав. Пришлось пообещать ему кувшин медовухи после процедуры.
— Ты всегда умела найти подход к пациентам. — ответил он. — Даже к самым недалёким.
— Они меня боялись, — с гордостью заметила Маргарет. — Весь госпиталь знал: если вдали коридора слышен стук каблуков — значит, будет больно, но потом станет лучше.
Маргарет продолжала обрабатывать его раны — аккуратно, но с едва уловимой медлительностью, будто нарочно задерживая пальцы на тёплой коже дольше, чем требовалось. Каждое прикосновение было почти невесомым, но от этого — ещё более ощутимым.
Она говорила — ровным, спокойным голосом, будто и не замечала, как участилось его дыхание, как напряжены его мышцы под её руками.
— На Руси зимы суровые, — рассказывала она, нанося мазь на ссадину у его ключицы. — Снег лежит месяцами, а мороз такой, что воздух режет горло. Но знаешь, что удивительно? Там, среди этой белизны и холода, всё кажется… чище. Просветлённее.
Балдуин слушал, не отрывая взгляда. В его глазах читалось что‑то детское — та самая искренняя, почти наивная жажда слушать, впитывать, верить каждому слову, как в сказку перед сном.
— Не сомневался, что ты выживешь даже там, — тихо произнёс он.
Маргарет улыбнулась — чуть криво, с привычной иронией, но в глубине её глаз мелькнуло что‑то тёплое.
— Как бы тяжело ни было, у меня всегда было кое‑что, напоминающее обо всём случившемся… и о моей силе.
Она на мгновение замерла, затем чуть оттянула край платья вниз — ровно настолько, чтобы обнажить шею и верхнюю часть груди. На бледной коже, в свете свечей, мерцало ожерелье — тонкая золотая цепь с изумрудами и рубинами в форме капель.
Балдуин втянул воздух сквозь зубы. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак.
— Ты его сохранила…
— Конечно, — сказала она просто, не отводя взгляда. — Это был первый подарок, который ты сделал мне не как лекарю, а как человеку.
Её пальцы на мгновение коснулись подвески, затем вновь вернулись к работе — к перевязке, к мазям, к тому, что она умела лучше всего. Но теперь между ними висело нечто большее, чем слова.
Молчание стало гуще, наполненное воспоминаниями о том походе, о ночах у костра, о первом взгляде, о первом прикосновении — о том, что началось тогда и не закончилось до сих пор.
Маргарет, словно вспомнив о чём‑то важном, прервала затянувшуюся паузу.
— Я принесла тебе сувенир с моей родной земли, — сказала она, опускаясь на колени у своей сумки.
Её пальцы ловко расстегнули застёжку, на мгновение скрылись в недрах сумки — и вот она уже держит в руках плюшевую бактерию проказы. Ту самую, что столько раз согревала её ладони в одиночестве.
Балдуин, приподнявшись на локте, с любопытством уставился на серую колбаску в её руках.
— Что это за странная заморская диковинка? — спросил он, слегка нахмурившись. — Игрушка для шутов?
Маргарет усмехнулась, глаза её сверкнули привычной ехидной искрой.
— О нет, — протянула она. — Это маленький зверь, живущий в твоей крови и пожирающий твоё тело. Просто его увеличили в миллион раз.
На мгновение воцарилась тишина. Затем Балдуин громко рассмеялся – не с радостью, а с горькой иронией, понимая трагичность своего положения, и от того, что его великий ужасный палач стал безобидной мягкой игрушкой для детей.
— Так вот ты какой, мой верный спутник, — произнёс он, осторожно взяв плюшевую бактерию в руки. — Ты кажешься слишком мягким для того, кто однажды лишил меня возможности держать меч.
— На протяжении всего лечения мы так много обсуждали это маленькое злобное существо, — продолжила Маргарет, наблюдая, как он вертит игрушку в пальцах, — что я не сомневалась: тебе будет интересно на него посмотреть.
Она наклонила голову, рассматривая игрушку под новым углом.
— Когда мне на родине подарили эту бактерию лепры, она сразу напомнила мне тебя. Даже цвет такой же серый, как та маска, которую ты носил. — Она сделала паузу, лукаво прищурившись. — Вижу, мои «профилактические» беседы о вреде её ношения всё же возымели действие. Ты сейчас без неё.
Балудин все еще вертел в руках плюшевую бактерию, но поднял взгляд на лекаршу, криво усмехнувшись:
— После такого кошмара я даже и думать не смел все эти пять месяцев о ношении маски. Слишком живо представилось, как мой «верный спутник» одобрительно кивает, глядя, как я сам себя удушаю.
Маргарет приподняла бровь, в глазах её заплясали насмешливые искорки.
— Поверим на слово, — протянула она, слегка наклонив голову. — Но если вдруг ты всё же подумывал о ней — предупреждаю: я всё равно узнаю. И тогда тебе не поздоровится.
Она демонстративно похлопала по сумке, где лежали её инструменты, и добавила с притворной заботой:
— У меня ведь есть способы выведать правду. Например, очень острые.
Балдуин рассмеялся — на этот раз искренне, без тени горечи.
— Ты неисправима.
— А ты ожидал чего‑то другого? — Маргарет выпрямилась, скрестив руки на груди. — Теперь твоя очередь. Рассказывай, что тут происходило без моего присутствия. Сколько восстаний и революций было против тебя за эти месяцы? Удалось ли кому‑нибудь хотя бы ненадолго свергнуть короля с престола?
Балдуин покачал головой, всё ещё улыбаясь:
— Ни одного. Хотя, признаюсь, было пару моментов, когда я всерьёз задумывался, не объявить ли амнистию всем недовольным — просто чтобы сэкономить силы на подавление бунтов.
— И что же остановило? — расстроенно спросила она.
— Здравый смысл. И осознание, что тогда пришлось бы казнить половину двора. — Он сделал паузу, задумчиво разглядывая бактерию. — Думаю, Тиберий успел рассказать тебе хотя бы одну новость.