Курс третий. Снова каникулы (1/2)

30 мая.

Это было так трудно. Но мне казалось, что я отлично справляюсь. Игнорировать Грейнджер почти получалось. До каникул оставалась всего пара дней, нужно было просто их пережить.

Я собрался очень быстро. Уложил вещи, и время потянулось нестерпимо медленно. Неделю назад мне казалось, что я вообще не смотрел на Грейнджер. Но тогда, почему я мог сосчитать, сколько раз за время, проведённое в Большом зале, она посмотрела в мою сторону. Сколько раз она отвернулась, когда я бросал взгляд на неё.

Я вынужден вести себя, как шпион. Для меня это просто, наверное, даже слишком. Никто никогда не задумается, что Драко Малфой чувствует на самом деле. Отец всегда говорит, что чувства необходимо скрывать. Мы должны быть бесстрастны, сдержаны, непроницаемы для посторонних, иначе, мы станем уязвимы и беспомощны, а Малфои не могут себе это позволить.

И я старался. Это было просто, когда я заставлял себя думать, что Грейнджер меня не достойна. Заставлял себя думать самые отвратительные вещи о ней: грязнокровка, подружка Поттера — моего врага, выскочка, предательница. Я смотрел на неё и искал недостатки один за другим: маленький рост, кроличьи зубы, слишком кудрявая, слишком задирает нос.

Я её тихо ненавидел, вспоминая, как Грейнджер бежала к Поттеру, как она обняла его. Меня начинало тошнить. Это было то, что нужно. До самой станции в Хогсмиде я держался отлично. Не мог дождаться, когда наконец потеряю её из вида и смогу больше не думать. Три месяца покоя! Я был в этом уверен.

Мы с парнями громко смеялись, разговаривали. Я был в ударе — сыпал шутками направо и налево.

— Помните эту дебильную улыбку профессора Локонса? Представляю, что было бы, если бы Снейп отрастил ему иглы дикобраза на заднице, а он бы продолжал улыбаться и говорить: «Обратите внимание, второй курс! Если бы я применил заклятие Протего, вы могли не увидеть столь впечатляющего зрелища! Я специально отрастил себе иглы на заднице, ха-ха-ха!»

Парни покатились со смеху, а я невольно покосился на гриффиндорцев толпящихся невдалеке, но успел заметить, как Грейнджер резко отвернулась.

— Раз этот мохнатый лесничий так любит всяких тварей, надо было ему остаться в Азкабане, заключённых дрессировать, — ухмылялся я. — Какая ему разница — его блохастый пёс Клык или Сириус Блэк.

Грег и Винс заржали, Забини закатил глаза, а я продолжал:

— Прошла бы пара лет, и дрессировать надо было бы его самого. Неплохой бы из него вышел экспонат для магического зоопарка — Заросший Великан-пень.

Внезапно от толпы гриффиндорцев отделился Поттер и бросился в мою сторону, Грейнджер тут же сорвалась с места и, ухватив его за руку, потащила назад. Мои друзья снова смеялись, теперь уже над идиотской попыткой Поттера вступиться за своего тугодумного друга.

Она видела. Знаю, видела, что мне на неё наплевать. Было в её взгляде что-то странно печальное, и я наслаждался своей победой. Пусть грустит, пусть побудет на моём месте! Так ей и надо.

Перрон быстро опустел, все вошли в вагоны. Я потерял её из вида и внезапно почувствовал тоску.

Поезд тронулся. Мы устроились в купе, я, Крэбб, Гойл, Забини и Нотт. Обсуждали мой скорый день рождения, уже планировали, как будем «разносить» поместье моего отца, в шутку, конечно. Но что-то мучило. В животе ныло и скручивалось, как перед тестом по трансфигурации. Было весело, но мне хотелось уйти, как будто тянуло куда-то.

— Пойду поищу тележку со сладостями, — выпалил я и поднялся.

— Да сама сейчас приедет! — воскликнул Грег. — Ещё ходить за ней!

— Я сейчас, — выдохнул я и быстро пошёл по проходу в сторону вагона гриффиндорцев, как под заклятием, как будто кто-то вёл меня на поводке. Это было ужасно — волнительно и неизбежно. Меня мелко трясло. Чувствовал себя безумным, растерянным, но ничего не мог сделать. Остановился. Хотел вернуться и долго стоял посреди вагона когтевранцев. Они проходили мимо, косились на меня, хорошо, что эти зануды обычно не задают лишних вопросов. Я уже сделал шаг назад, но неведомая сила заставила снова рвануть вперёд. Я перестал противиться.

И в тамбуре, стоило открыть дверь, я столкнулся с Грейнджер. Сердце запрыгало, как безумное. Дыхание сбилось, и я понял, что стал ещё выше с тех пор, как мы разговаривали в последний раз. Вся злость улетучилась. Я просто смотрел ей в глаза, а в голове крутилось: «Иди дальше! Иди, не останавливайся! Ты же Малфой, она грязнокровка! Иди!» Но эти тёмные блестящие глаза, как будто всё внутри переворачивали. Она смотрела с таким сожалением, что хотелось завыть от бессилия.

И я рванул дальше, надеясь сбежать, перейти в следующий вагон, просто чтобы не говорить с ней, не мучиться снова, не страдать. Ведь всё напрасно. Я уже открыл дверь, когда она тихо сказала:

— Я тоже скучала.

Её голос дрожал. Это было так ясно слышно! Я замер, осознавая то, что только что услышал. Она скучала по мне! Что значит «тоже»?

Я резко обернулся. Она опустила глаза, и я закрыл дверь, замерев на месте.

— С чего ты взяла, что я… — начал я твёрдо и злобно.

— Я слышала тебя, — прошептала она, а потом торопливо, дрожащим голосом, заговорила. — То есть… это скорее было похоже на сон. Я не видела и не слышала, но… знала, что ты был там. Ты один говорил со мной, больше никто, и мне… так хотелось ответить…

Руки дрожали, меня переполнил какой-то дикий безудержный восторг.

— Тебе приснилось! — с трудом бросил я, собираясь уйти.

— Ладно… — растерявшись, выдохнула она. — Как глупо. Забудь. Отойди.

Она подошла ближе и попыталась меня отстранить, чтобы вернуться в свой вагон. Но я не сдвинулся ни на шаг, просто стоял, как вкопанный болван, и смотрел на кудри, обрамлявшие её лицо. Грейнджер не поднимала глаз. Она взяла меня за запястье и потянула за руку, чтобы убрать её с дверной ручки. Меня словно ударило молнией.

— Дай пройти, — потребовала она.

Ну почему она стояла так близко? И эта тёплая рука, тонкие пальцы, опущенные чёрные ресницы, маленький курносый нос и губы. Она кусала их, и это выглядело так… что я не мог отвести от них взгляда. Внутри всё обрушилось. Я никогда не замечал раньше, какие необычные и красивые у неё губы. Не мог дышать. Грейнджер тянула меня за руку, а я не двигался, вцепившись в эту дурацкую ручку.

Она подняла глаза, и я потерял всё, что с таким трудом выстраивал все эти дни после её исцеления. Не знаю, что со мной было не так, но через мгновение она улыбнулась.

— Ты меня обманул, Малфой, — шепнула она. — Ты приходил. Признайся. Мне не могло… присниться.

— Думай, что хочешь, — прошептал я, отпуская дверную ручку и перехватывая пальцы Грейнджер. Она глубоко вдохнула, её плечи приподнялись, а щёки стали краснеть.

Это было что-то волшебное — держать её за руку. Чувствовать, что она живая, настоящая, мягкая. Понимал, что это ужасная ошибка. Что я буду жалеть об этом. Страх сковал всё внутри. Нас могли увидеть в любую секунду. Знаю, она понимала это не хуже меня. Грейнджер осторожно отняла свою руку. Я отвернулся, был не в силах уйти.

— Ты помогал мне дышать, — шепнула она и, решительно нажав на дверную ручку, быстро вернулась в свой вагон.

Я смотрел, как она шла по проходу, как смущённо взглянула на меня, входя в купе. Я был так счастлив, что невозможно передать. Не мог сойти с места, прийти в себя, передо мной как будто всё ещё трепетали её ресницы, а её рука грела пальцы.

Мне пришлось заставить себя попятиться и на ватных ногах отправиться назад, в свой вагон. Я шёл медленно, чувствовал, как тяжело стучало сердце. В голове гулко звучало одно: «Я тоже скучала». Значит, она слышала меня. Знала, что я был рядом, чувствовала. И я не зря приходил к ней в Больничное крыло, говорил с ней. «Ты помогал мне дышать».

Уже добравшись до своего вагона, я остановился в тамбуре, прислонился лбом к стеклу. Мимо проносились пейзажи Шотландии. Лёгкое головокружение дарило какое-то невероятное, чудесное успокоение. Как будто в жизни снова появился смысл. Я важен для неё. Она шла мне навстречу. Грейнджер шла, чтобы поговорить со мной, сказать то, что для меня важнее всего на свете. Я словно летал.

Внезапный звук голоса Паркинсон моментально шмякнул меня об землю.

— Что с тобой, Драко? Тебе плохо?

Я резко обернулся. Она смотрела на меня испуганно. Её странного болотного цвета глаза были распахнуты необычно широко.

— Всё нормально, — выдохнул я, собираясь немедленно вернуться в купе. Подумал, что в моей слабости виновата эта глупая романтичная трясина, в которой я увяз. Она быстро сошла на нет. Нельзя, чтобы кто-то заподозрил меня в каких-то там чувствах, какими бы они ни были.

— А где ты был? Мальчики тебя искали, — подозрительно спросила она.

— Хотел купить сладостей, — дёрнул я плечом.

— И где они? — она внимательно меня осмотрела, видимо, искала мои покупки.

— Я передумал, чего ты пристала, — психанул я. Потом подумал, что не стоит ей грубить. Это будет ещё подозрительнее. Мы никогда между собой так не общаемся. Обернулся. Паркинсон смотрела на меня исподлобья, обиженно. Я выпалил: — Приходи на мой день рождения.