Часть 20. Тяжесть тел на плечах (2/2)

Никакой слабости.

Рядом, прислонившись к уцелевшей колонне, стоял пожилой рыбак, Ли-бо. Его руки, привыкшие к сетям, были в мозолях и ссадинах. Справа от Цзян Чэна, на камне, сидела молодая девушка, А-Сяо. Ее лицо было землистым от усталости и пережитого ужаса, но она не плакала. Она помогала таскать тела — самые легкие, но и самые страшные, детские, тех, кто остался и не покинул пристань.

Цзян Чэн лишь вздохнул, глядя на зарево заката над водой. «Стремись достичь невозможного». Слова девиза ордена, произнесенные сестрой, теперь горели в его груди. Не надеждой — упрямством.

Увидев, как крупные капли пота стекают по вискам Ли-бо, Цзян Чэн молча протянул ему свою почти пустую флягу с водой. Старик растерянно посмотрел на него, потом кивнул, благодарность светилась в его усталых глазах. Он отпил глоток — маленький, экономный — и вернул флягу. Цзян Чэн не пил. Поставил на землю.

Люди собирались на причале, усталые, но не разбредающиеся. С каждым часом работы их становилось больше — выходили из укрытий еще несколько перепуганных женщин с детьми, приковылял раненый ученик с перебинтованной ногой, опираясь на палку. Глаза всех были устремлены на юношу в сером ханьфу с серебряной гуанью.

Цзян Чэн поднял руку. Шепот стих.

— Спасибо всем за работу сегодня, — его голос был хриплым, но громким в наступающей вечерней тишине. Он поклонился — не как господин, а как равный, благодарящий товарищей по несчастью. — К завтрашнему утру мне нужно знать точное число выживших. И число тех, кто может держать оружие в руках. — он сделал паузу, его взгляд скользнул по изможденным, но решительным лицам. — Послезавтра я уезжаю в Мэйшань Юй. За людьми союзной секты. К концу недели — в Цинхэ. Глава Не Минцзюэ объединяет усилия всех сект против тирании Вэнь. Армия Цишань Вэнь огромна… — голос его на мгновение дрогнул, он вспомнил ад резни, — …наш орден испытал ее силу на себе. Поэтому каждый клинок на счету. Я жду всех, кто пойдёт со мной завтра, у пирса на рассвете. — он перевел дух, глядя на женщин и детей. — Женщины и дети… Я бы посоветовал вам вернуться в Мэйшань Юй. Пока Юньмэн не может дать вам безопасности. Пока армия Вэней не разбита, восстанавливать нечего. Восстановление секты — после победы. — он произнес последние слова с железной уверенностью, которую сам не чувствовал. Им нужна надежда. Хотя бы ложная.

Тишина. Потом поднялся голос женщины с младенцем на руках — той самой, что утром первой поклонилась ему как главе после старого лекаря:

— Мы будем шить палатки, глава Цзян! — крикнула она. — Когда вы вернетесь с победой, вам нужно будет куда-то прийти! Где-то жить!

— А как же дети? Старики? — спросил Цзян Чэн, хмурясь. Он не ожидал этого.

— Здесь есть несколько кормилиц, мы подменяем друг друга! — отозвалась пожилая женщина, та самая, что руководила группой, готовившей воду и бинты для работающих. — И посадим простые культуры на уцелевшей почве! — она выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — «Стремись достичь невозможного», Глава. Мы тоже.

Цзян Чэн замер. Он смотрел на этих людей — грязных, измученных, потерявших все. На женщин, готовых шить палатки посреди руин. На стариков, мечтающих о первой картошке на пепелище. Их глаза горели не надеждой дураков. Горела упрямой волей к жизни. К жизни здесь, на своей земле.

Он не нашел слов. Просто кивнул. Коротко. Твердо. В этом кивке было больше обещания, чем в громких речах.

Хорошо. Будем стремиться вместе.

Закат догорал, окрашивая пепелище Пристани Лотоса в кроваво-золотые тона. Но среди руин уже теплился огонек. Не огонь разрушения. Огонь несгибаемой воли. Цзян Чэн повернулся к могилам, к своему народу. В его серых глазах, отражавших последние лучи солнца, горел тот же огонь.

***

Уже поздней ночью, когда последние люди разошлись, Цзян Чэн снова взял лопату.

Его руки, покрытые мозолями и царапинами, сжимали черенок так крепко, что пальцы побелели. Он шел медленно, волоча за собой ноги — за сгоревшей резиденцией Цзян, к одинокой яблоне, что чудом уцелела среди пепелища.

Здесь.

Здесь он выроет их могилы.

Сначала он пошел за телом отца.

На причале, где он в последний раз видел мать живой, лежали они оба — Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань. Безмолвные. Холодные. Молодая девушка сказала ему об этом еще днем, когда он копал с остальными братские могилы. Он попросил оставить их там же, не хороня со всеми.

Отец — с раной в груди.

Мать — с перерезанным горлом. Как и говорил Вэнь Сюй.

Цзян Чэн опустился на колени, хрипло выдохнув.

Потом вцепился в одежду отца и потащил.

Тело было тяжелым. Слишком тяжелым. Отец при жизни был выше его почти на две головы, и теперь мертвый вес казался неподъемным после дня работы.

Цзян Чэн спотыкался. Падал на колени.

Вставал.

Его спина и грудь горели. Руки дрожали.

Но он тащил.

Где-то в темноте ахнула женщина.

Беременная служанка, что вместе с другими осталась ночевать у уцелевших навесов, увидела, как их молодой глава, согнувшись, волочит тело покойного главы Цзян.

Рядом старая швея, та самая, что на закате клялась, что останется в Юньмэне и будет растить первые семена среди пепла, прикрыла рот рукой.

— Бедное дитя… — прошептала она.

Но помочь не смогла — не было сил.

Цзян Чэн не слышал.

Он падал в грязь под тяжестью тела.

Поднимался.

Снова тащил.

И когда его ноги окончательно подкосились, а тело отца стало сползать с его спины, чьи-то руки взяли часть веса на себя.

Старик.

Тот самый, что днем с сомнением смотрел на юного главу.

Теперь он молча встал рядом, перенеся тяжесть на свои плечи.

Без слов.

Без упреков.

Они вдвоем донесли тело до яблони.

Потом — мать.

Цзян Чэн хотел сделать это сам, но старик уже шагнул вперед, взяв покойную госпожу за плечи.

Молча.

Могилы были неглубокими.

Без гробов.

Без ритуалов.

Они положили их рядом — так же, как они лежали у причала, когда их только нашли.

Оба погибли, сражаясь.

Старик выхватил лопату из его рук, когда тот начал закапывать.

— Дайте.

И копал сам.

Мужчина работал молча, земля падала на тела — сначала на отца, потом на мать.

Цзян Чэн стоял над могилами, глотая ком в горле, пока последний кусок глины не скрыл их лица.

Потом опустился на колени и поклонился, так низко, как мог.

Последний раз.

Старик тоже поклонился и тихо ушел.

И только тогда, когда он ушел, оставив его одного со свежей землей и тишиной, Цзян Чэн наконец разрешил себе заплакать.

Беззвучно.

Чтобы никто не услышал.

Чтобы никто не увидел.

Эмоции — роскошь для лидера.

Но сегодня…

Сегодня он был просто сыном.

Последний раз.

***

Цзян Чэн оставался сидеть у свежих могил, даже когда луна показалась на небе.

Ветер шевелил его короткие волосы у лица, выпавшие из ослабшей ленты за гуанью.

Где-то вдали кричала птица в ночи.

— Я сделаю это, — прошептал он.

Не им.

Себе.