уже виденное (1/1)
Ты не помнишь. Не помнишь того человека, которого так отчаянно пытаешься заменить другими. Будто вы виделись в последний раз в какой-то параллельной вселенной, если бы они существовали. Чувство неправильности регулярно преследует тебя, когда ты смотришь на Престона. Что-то в нём есть до одури знакомое, такое нужное, но эти нотки никак не уловить – разум отказывается подчиняться тебе и вспоминать былое. Остаётся только выдохнуть и быть рядом с ним.
На самом деле, даже если у тебя спросят «а как вы с ним познакомились?», то, скорее всего, ты просто глуповато улыбнёшься и отведёшь взгляд куда-то в сторону, почёсывая заросший затылок. В этом тоже есть что-то неправильное, будто причёска должна быть другой, чтобы попадать в твоё бессознательное. Подумаешь с несколько секунд и выдашь короткое, лаконичное «на курсах фотографии». И начнётся дребедень литься в твои уши: о том, что тоже хотели записаться, но мест уже не было, а потом и вовсе прикрыли лавочку. Вздохнёшь невзначай, покиваешь головой то тут, то там, поддакнешь, угукнешь, да разойдёшься с этим человеком под пустой причиной, которую схватишь с неба.
Иногда в его комнате тебе мерещится запах, не свойственный для помещения, в котором занимаются искусством. Пахнёт металлом и маслом машинным, обернутся вокруг тебя совершенно неподходящие ароматы, а ты будешь вдыхать и вдыхать его поглубже, пытаясь насытиться. Надеясь, что вспомнишь что-то важное. Ты говоришь об этом с Диланом однажды – вы неплохо сдружились по ходу этого расследования, но всё ещё недостаточно близки, чтобы говорить на откровенные темы, поэтому ты рискуешь. Есть плюсы в том, что тебя считают человеком не от мира сего. Он отбрёхивается какими-то французскими словами – дежавю, жемавю, говорит, почитай в интернете, может, твой случай. Не читаешь, страшишься, что можешь не найти там ответ. Ты знаешь, что для тебя это станет ударом под дых – незнание глушит сильнее всего.
Престон сам ходячее напоминание чего-то важного. Как точная копия, думается тебе, когда ты ладонью проводишь по чужому блонду, пропуская пряди меж пальцев. Тебе нравится, что они шелковистые, не смотря на некоторые пагубные привычки, но. Но должно быть не так. Оголяешь его шею и ключицы, перехватив волосы поудобнее и приподняв их вверх. Щуришься, взглядом мечешься по лицу, оглаживаешь абсолютно чистое лицо пальцами, вглядываешься в глаза напротив. Всё то, но не это. Целуешь нежно в переносицу, чуть повыше, стараясь стереть тревожную складку. Он не понимает причину того, почему ты с таким вниманием вглядываешься в черты, которые уже мог бы воспроизвести в голове без проблем.
Проблема есть. Черты лица переплетаются с чужими, которые ты видел-но-не-видел, от этого дурно и хочется скулить. Бросаешь короткое предложение почаще собирать волосы, потому что ему очень идёт хвост. Шепчешь куда-то в шею, что, кажется, ему бы подошли и короткие волосы. Престон слабо посмеивается, поглаживая тебя по спине, что ощущается совсем чужеродно. Руки у него больше, чем у… кто ты?
Говорит, что ты выглядишь хуже, чем в последнюю встречу – залегли тени под глазами, лицо будто осунулось и постарело. Это физически невозможно, но усталость правда сильная, что хочется только спать и спать. Престон выглядит слишком весёлым, ощущается чересчур быстрым, а широкие зрачки утягивают внутрь него, пытаются там потопить. Даже трудно сказать, какой у него цвет глаз – белки красноватые, взгляд мечется по всему пространству вокруг. Будто и сама радужка становится красной, но, кажется, ты помнишь, что его глаза голубые. Голубой цвет тебе нравится, он ощущается чем-то важным в этом мире. О, да, ты знаешь, что ты не отсюда, узнал откуда-то, но так, так сильно не хочешь думать об этом, что с энтузиазмом соглашаешься на косячок, который тебе протягивают с предложением расслабиться.
Лучше не становится. Престон кажется дешёвой копией Его из далёкого прошлого, будто прошла уже куча лет, как ты существуешь и «гуляешь» по мирам. Особо не распространяешься об этом – сочтут странным, душевнобольным. Хотя в этом плане Престону можно доверять. Во-первых, он забудет после очередной перезагрузки, во-вторых, не то чтобы он был здоровее. Видимо, какое-то повреждение в автоматонских деталях, потому что починить его не получается. То ли изначально таким сделали, то ли повредилось уже по мере жизни. С таким-то образом жизни – как не переломиться. Употребляет что-нибудь «Ло, да это лёгкое, не переживай» и садиться рисовать свои картины, вдыхая помимо прочего растворитель краски и саму краску. Фраза тоже до безумного знакома, будто это не первый раз, когда сомневаешься в чужом здравом смысле. Наркотики остаются наркотиками, из чего бы их не стряпали. Тебя не особо берёт то, что употребляет Престон – то ли дар мироходческий, то ли в одном из прошлых миров ты тоже этим промышлял, вот и появилась толерантность.
Тебе снятся сны, в которых ты просто сидишь и наблюдаешь за чужой работой. Мало чем отличается от ваших посиделок с Престоном, но это тебе нравится больше. Следишь за сильными руками, вслушиваешься в громкий мат, ожидая, когда тебя попросят что-нибудь подать из инструментов. Помогаешь в ту же секунду, как просьба срывается с рук, Он вот-вот должен вылезти из-под машины, показать своё лицо, но
Но ты просыпаешься и грызёшь одеяло зубами, чувствуешь мерзкий скрип во рту и откидываешься на мокрые от пота наволочки. Почти скулишь от досады, потому что всегда так близко, но так далеко. Детали сна уже не можешь прокрутить, они остаются лишь на физическом уровне, тонким шлейфом машинного масла и хвойно-холодных ноток парфюма. Под боком вздыхает Престон, поближе прижимает к себе, утыкается ледяным носом в твою ключицу. И это напоминает дом, которого у тебя никогда не было. Может и был, то ты не помнишь. Тонешь в волнах несвязных воспоминаний, которые никак и никогда не складываются воедино. Всё, что ты понимаешь в этом – чувство правильного и неправильного. Он состриг волосы, потому что ему понравилось, как ты на него посмотрел, когда собственноручно приподнимал пряди. Такой жаждущий любви, такой не тот. Тебе правда жаль, что ты не можешь дать больше вовлечённости, но ему будто и не надо, а ты наслаждаешься тем, чем можешь – приторными, лживыми ощущениями чего-то родного, но ненастоящего.