Часть 171, Челябинск (1/2)

Если хочешь уйти — сейчас самое время.

Сгинуть в пустоте. Медленно открылись глаза. На ресничках замерли капельки. Руки все с разодранными костяшками и синяками сжимали крепко раковину, в которую капала кровь. На нем форма вся в пятнах, местами где-то разорванная. Он поднял голову. На него смотрело бледное отражение испуганного мальчишки. Это он? Наверное он. Ему тут и двадцати, наверное, нет. На нем его форма. Синяя форма с ярко-красной звездой. Чистенькая. Новенькая. Так будет лучше? Наверняка так будет лучше. На плечах мальчишки лежали руки. Запястья опоясывали манжеты рукавов с золотыми запонками. Темный пиджак. Взгляд с трудом поднялся чуть выше. Позади него, маленького испуганного ребенка стоял Роман Борисович Ротенберг. У него было серьезное выражение лица. Дорогой костюм. Властный взгляд. Он — его собственность.

— Александр. Надев эту форму ты клянешься мне в верности. Ты клянешься мне, моему городу и моему клубу в верности. Никакой фальши. Никаких отказов. — Его голос звучал так странно. Эхо просто невероятное, словно он стоял в огромном концертном зале. Но нет же — маленькая уютная ванная его старенькой родной квартирки в Москве. Теплый желтый свет создавал уют. — Ты забудешь про все то, что у тебя было. Ты понимаешь это?

— Я понимаю это. — Отвечает неуверенно мальчишка, испуганно смотря в свое отражение в зеркале.

Мальчишка видел совершенно другую картину. Такой же он. Уже старше. Не сильно намного. Уже проглядывалась щетина на изуродованном лице. Синяки на скулах, трещины на искусанных губах. Текущая кровь с носа. Покрасневшие белки глаз. Опухшее лицо от вечных слез. След от ошейника на шее. Вся синяя форма драная, вся в темных брызгах и пятнах. Капитанская нашивка поменяла цвет. На плечах все те же идеальные руки. Белая рубашка, темный пиджак, золотые запонки. Позади них — большая раздевалка на новенькой СКА-Арене с мерцающими лампами с холодным светом, от чего все цвета искажались, словно накладывая фильтр киношности.

— Я хочу уйти от тебя. — Уверенно сказала взрослая версия Саши. — Я тебе отказываю и ухожу. Я устал. Я больше не могу.

— Еще раз я это услышу, — ответил ему Роман Борисович, — это будет последняя фраза, которую ты скажешь в жизни.

На лице взрослой версии Саши появилась озлобленная улыбка. Ребенок испуганно вздрогнул, крепко сжав бортик своей раковины, видя, как одна из рук, что раньше лежала на плечах, изящно отошла в сторону. Словно из ниоткуда в руке появился пистолет. Озлобленный старший Никишин смотрел на свое детское лицо.

— Если хочешь уйти, сейчас самое время. Ты сможешь. Ты еще сможешь. Я уже нет. — Он повернул голову, краем глаза посмотрев на чудовище позади себя. — Я говорю тебе нет. Я ухожу от тебя.

Рука тут же приставила пистолет к голове. Раздался выстрел.

Челябинск. Отель, где останавливалась команда СКА.

Захар Бардаков сидел на краю кровати, перебирая в руке телефон Саши, терпеливо дожидаясь его с расстрела. Бедолага. Да что ж он такой бедолага. За него было так страшно. Надо было за него заступиться. Не отпускать его в очередной раз. Пойти самому. Огрести самому. Жалко же ребенка. Жалко. Видно, как он уже едва дышит. Саша выдержал Рому сильно дольше чем Дима. Но его сожгло просто быстрее. Никишин сгорал на его глазах, словно был облит бензином. Надо было помочь. Все ли он сделал? Даже лекарств ему уже нужных купил. Растерянно посмотрел на часы. До игры оставалось все меньше времени. Где его Саша опять? Обычно уже возвращался.

По комнатам шли шумные разговоры. Вот раздался торопливый топот по коридору.

Бардаков почувствовал себя сильно хуже. Желудок начал сильно болеть. Он обнял живот, склонив голову крепко закрыв глаза. Тревога за Сашу? Отравление? Саша всегда говорил, что тревога чувствуется именно так. Тошнота разрастается. Появляется дрожь в руках. Сознание угнетается. Как же ему становится хуже. Где его Саша?

— Ребята, пошлите, автобус приехал. — Раздался спустя долгое время голос помощника главного тренера. — Двадцать минут вам.

— Погодите! — Раздался голос Дедунова в коридоре, — Там Серебру плохо стало. Он уже минут десять назад ушел блевать, и так и не вышел.

— У нас Гриц тоже. — Отозвался Алистров.

Бардаков почувствовал острую резь в желудке. Она завалила его на пол. Он жалобно вскрикнул, и перевернулись на бок, начал жалобно скулить от боли. Ему сильно хуже. Нет, это явно не тревога. Услышав его жалобный вой, в комнату ввалился Толчинский. Сережа тут же подбежал к Захару, что весь покраснел, поджав ноги, и, дернув его за руку, сказал:

— Быстрее! — Поторопил его друг, — Быстрее, блять! Траванулся тоже! Давай, пошли, я тебе помогу.

Захар с трудом пополз за ним. Но боль повисла тяжелым грузом на конечностях. И на пару метров не смог отползти. Ослабленная рука выпустила чужой телефон с разбитым экраном. Он завалился на пол. Не тревога. Не отравление. Кажется он умирает.

— Фалька! — Вскрикнул Толчинский. — Степа помоги!

Фальковский торопливо зашёл в номер и, подхватив Захара на руки, дотащил его ванной комнаты. Сережа не стал церемониться и тут же сунул пальцы ему в рот Захара. Его начало выворачивать.

— Это пиздец. — Растерянно сказал Степа, мягко уложив Захара на пол, крепко держал его за воротник футболки, пока мальчишка, положив руки на белый ободок, лишался всего содержимого желудка. Темно-синяя футболка быстро намокала от пота. Его всего лихорадило. — Серега, кажись это не просто так.

— Ты че, думаешь, что нас Трактор траванул? — Удивлённо спросил Серёжа, смотря на высокого защитника. — Это совсем мерзко будет.

— Я не думаю на Трактор. Там у всех мозги в голове есть. Я думаю на РоРо. Он-то уходил нормальный. — Фальковский задумался. — Погоди. Я вот этот салат даже есть не стал. Я только суп поел.

— Я тоже только суп съел. — Серёжа пожал плечами. — Серебро же у нас всеядный, блять. Вон, неотложка ему в помощь. — Он опустил голову с грустью смотря на Бардакова, — Мне кажется просто в ресторане чет на кухне навернулось. У нас полегли все, кто рыбу эту ебучую ел. Вот Валя только лосося съел, его так же полощет… — Он огляделся, — Где, блять, Никишин опять?!

Врач зашёл в раскрытый номер. С грустью уставился на Бардакова, что продолжал избавляться от содержимого желудка. Захар с трудом уже что-то понимал. Мутная жижа быстро выливалась. Зеленоватый цвет сменился на желтый.

— У-у-у, так, этого тоже… Уже вот до желчи дошло. — Врач присел рядом с Бардаковым. Осторожно осмотрел его. Мальчишка покрылся ледяной испариной, весь, кажется, зелёный уже, мелко трясущийся и задыхающийся. — Захар, понимаешь хоть что-то?

Бардаков закатил глаза и с грохотом рухнул на кафель в ногах у Фальковского. С приоткрытого окна был слышен вой сирен скорых. Пару уже точно уехало. Толчинский обеспокоенно смотрел на Фальковского. Степа неловко сложил руки в замок перед собой и пожал плечами. Что было делать — не ясно. Игра через четыре часа. Кажется ситуация становилась только хуже. У них, кажется, большие проблемы.

— Блять. — Мужчина тут же торопливо набрал кого-то в телефоне и сказал, — Ещё одному неотложку надо. Бардакову сильно хуже. — Он нахмурился, слушая чью-то торопливую речь в телефоне. — Ротенбергу надо сказать. У нас уже троих увезли с подозрением на острое отравление.

— Мы не пойдём. — Тут же сказал Толчинский, неловко потоптавшись рядышком. — Идите сами к этому уроду.

— К счастью — это не моя работа. — Улыбнулся им врач, — Паспорт найдите мальчишке.

Фальковский тут же ушел с ванной. Врач присел рядом с Бардаковым, внимательно следя за его состоянием. Приложил руку к шее.

Этажом выше в номере Романа Борисовича раздавались сдавленные стоны.

Никишин, не соображая вообще ничего, пребывая в состоянии прострации лежал с завязанными за спиной руками и на животе. Рома же с большим наслаждением жадно насиловал его, сжав в руках его задницу. Торопливо выхлебал очередную бутылочку из мини-бара. Сам перевернул Сашу на бок, продолжив свое приятное времяпровождения. Едва он кончил, и, шлепнув Сашу по заднице, мягко вышел. С отвращением снял презерватив. В номер раздался громкий стук.

Саша лежал с приоткрытым ртом, с которого текли пузырящиеся слюни. Глаза с расширенными зрачками уперлись в белоснежный потолок. Мысли — словно скомканная вата испачканная в мазуте. Ни одной не достать. Странная прострация в организме. В голове только и был голос Яшкина.

— Уходи. Уходи, Саша. — Повторял теплый голос Димы в голове, — Если хочешь уйти — сейчас самое время. Уходи. Уходи, Саша.

Ротенберг раздраженно выдохнул. Скинул ноги с кровати.

— Блять, табличка для кого висит?! Сказал же, что мы потом сами доедем. — Он уставился на связанные, слегка посиневшие руки.

— Роман Борисович! — Вскрикнул помощник главного тренера, — Это очень срочно.

Рома с неохотой накинул рубашку и надел быстро трусы и штаны. Застегивая ремень на ходу, пошел открывать. Мягким жестом пригладил слегка мокрые волосы, приведя их в привычную прическу.

— Че, блять, надо опять?! — Он уставился злобно на помощника, с трудом восстанавливая дыхание.

— Извините, Роман Борисович, — Растерялся помощник от громкого крика. — появилась большая проблема. У нас Грицюка, Серебрякова и Бардакова увезли на скорой неотложной помощи. Ещё шестерых сейчас врачи стабилизируют. Роман Борисович, большая часть команды не сможет даже из отеля выйти без тревожного мешка.

Ротенберг тут же раскрыл рот, не проверив ему. Застегнул рубашку. Тут же отпихнул его от себя и пошел быстрым шагом до лифта. Помощник бросился за ним. Рома явно не поверил словам. Грозно выйдя из лифта этажом ниже быстро пошел до ближайшего же номера. Его тяжелые шаги разбудили во многих страх. Те, кто еще казался адекватным, тут же пожалели об этом. Толчинский забился в угол номера, провожая взглядом спины врачей скорой.

Главный тренер тут же вжался в стену, следом отпрыгнул и помощник. Крепкие мальчишки в форме скорой неотложной помощи торопливо несли носилки. Рома проводил молча взглядом Бардакова. Поджал губы. В голове моментально появилось пару мыслей. Пропустив траурный кортеж, удостоверился, что Захара не вынесли ногами вперед, и все же дошел до номера. Тут, вроде бы, оба вратаря жили. Ну да — судя по сумкам, он угадал. Остановился на пороге ванной. Мойсевич сидел на коленях перед унитазом в покрывшейся мокрыми пятнами футболке, неловко поджав ножки. Скривился от отвратительного аромата. Вышел, засунув руки в карманы штанов. Пошел до следующей распахнутой двери. Тут один из помощников врача отпаивал едва соображающего Хайруллина мутной едкой жижей. Сам же Марат едва ли понимал что происходит, сидя как бесчувственная кукла. Рома растерянно вышел и встал в коридоре. Врач с помощником подошли к нему.

— Нам последний шаг остался. Мы не можем проиграть сейчас. — Он нахмурился, — Сказали… Троих уже увезли.

— Уже четверых. Рендулича тоже увезли перед Бардаковым. — Врач пожал плечами, — Предположительно еда. Больше нечем. Слишком большой радиус. Роман Борисович… Мы всех обошли… — Он замялся, пытаясь подобрать нужные слова.

— Никишина нет, неизвестно в каком он состоянии. — Неуверенно сказал помощник.

— Нормальный он. — Рома отмахнулся, — У меня он. Мне плевать. Нам надо выйти на игру. Я не могу сейчас поехать на арену с одним Никишиным. Делайте с ними что хотите, хоть рот, хоть жопу скотчем заклеивайте, но чтобы команда играла максимально в большом составе.

— Роман Борисович, это будет тяжело. Много кому сильно хуже со временем становится. — Врач уперся, — Я не могу их выпустить в таком состоянии на лед.

— Тогда будешь уволен! — Вскрикнул Рома. — Нахуя ты всрался тогда мне, если ты элементарных вещей сделать не можешь?!

Врач замолчал, с непониманием смотря на главного тренера. Помощник тяжело вздохнул, попытавшись не выдавать эмоции.

— Ты че уставился?! Тоже на улицу хочешь?! — Зарычал Рома. — Я зачем вам такие деньги плачу?! Это приказ. Все, потери четверых мы не заметим. С остальными делайте что хотите, но выведите их на лед.

Он тут же заткнулся. Повернул голову и осторожно заглянул в один из номеров. Хайруллин завалился, потеряв сознание. Бедолага еще и об кровать приложился при падении. Врач тут же дернулся на помочь. Ротенберг же одарил недовольным взглядом помощника и пошел до лифта, уехав к себе на этаж. Вернулся в номер. Раздраженно захлопнул дверь. Какая сука осмелилась это сделать?! Какая мразь решила потравить ему всю команду?! Он снял с ненавистью рубашку, швырнув ее на пол. Выхватил из мини-бара очередную бутылочку. Мартини. Раскрутив крышку, начав жадно хлебать алкоголь, пошел не глядя по номеру. Выдернул из штанов ремень. Встал около кровати. Бросил на пол уже пустую бутылочку. Вытер губы об руку.

Никишин лежал сжавшись в комок, отвернувшись к нему спиной. Весь в синяках и шрамах. Закрыл голову руками. Рома шумно выдохнул. Надо было успокоится. Он медленно обмотал руку краями ремня. Размахнувшись, со всей силы ударил Сашу. Тот даже не вздрогнул. На коже моментально проступил ярко-красный след. Роме стало сильно легче. Еще раз размахнувшись, нанес еще один удар по оголенной ноге. Ослабшая кожа треснула. Проступила кровь. Но Саша продолжал не сопротивляться.

Время быстро уходило. Врачи с трудом приводили команду в порядок. Из адекватных — человека четыре, да и тем уже было тошно видеть, как всех выворачивает. С горем пополам запихались в автобус и все же отправились на стадион. Ротенберг же, схватив Никишина за волосы, столкнул на пол.

— Никишин, слушай мою команду.

Саша встал покорно на колени, уперевшись руками в пол. Опустил голову, зажмурившись.

— Мы сейчас собираемся и едем на игру. — Рома опустился перед ним на колени, мягко принявшись поглаживать по волосам. Саша перед ним сидел с трудом делая каждый вздох воздуха. — Ты великолепный хоккеист. Ты меня слушаешься. Ты атакуешь при каждой любой возможности. Ты бережешь своих. Ты защищаешься и не даешь никому и шага ступить за свою синюю линию. Ты справишься. Ты у меня молодец. Покорный. Понимающий. Слушаешься меня. Команда принята?

— Команда принята. — Прошептал Саша.

— Мы должны победить. И ты сделаешь для этого все. Команда принята?

— Команда принята. — С трудом сказал Никишин, совершенно ничего не соображая. — Я буду слушаться, хозяин.

Рома мягко приподнял его голову и наградил его властным поцелуем. Саша довольный отвечал, положив руку на его запястье. Рома поднялся с пола. Ногой швырнул ему его вещи, и сам принялся одеваться.

Последняя машина быстро доехала до ледовой арены. Ротенберг вошел в раздевалку. Игроки уже сидели в игровой форме, обнимая кто живот, кто ноги. Ни один уже не был нормальным. Рома осуждающе осмотрел всех. Толчинский, прикинувшись умирающим лебедем, хотя чувствовал себя вполне нормально, испуганно уставился за спину главному тренеру. Никишин вошел в раздевалку следом, с размаху захлопнув за собой дверь. Он был максимально серьезен, хоть и весь побледневший.

— Степа, — шепотом сказал Сережа, подергав сидящего рядом защитника, что склонился к полу, сам разыгрывая роль отравившегося так, словно играл в Мариинском театре. — Никиша под наркотой.

Фальковский медленно поднял голову и с опаской уставился на Сашу, что вихрем прошел мимо, грозно топая ножками. Ни слова им не сказал. Никак не улыбнулся и не поддержал.

— Пиздец. — Прошептал Степа, тут же склонив обратно голову. — Он все-таки сломал его. Это просто пиздец.

— Может Яшку позовем помогать, если они еще тут? — Толчинский помотал головой, — Степа, нам надо с ним что-то делать. Он же его убьет. Это же не Яшкинкс, который выдерживал долго играть под дозой. В прошлый раз Никишину трех игр хватило, как он упал с передозировкой сразу в реанимацию.

— Я понимаю. — Возмутился шепотом Фальковский. — Ты что, предлагаешь Яшкинксу забрать нашего Ники себе? А мы как играть будем без него, ты подумал?

— Мне уже все равно, что мы отлетим сейчас от Трактора. Пускай этот Трактор сам как хочет ебется с этим ебаным Ак Барсом. Даже представлять не хочу что будет, если мы реально на них выйдем.

— Да пизда нам будет. — Спокойно ответил Степа. — Я думаю, если Яшку и звать, то тогда чтобы просто рядышком был. Бардака-то увезли. Никишин без него как без рук. Ты помнишь, какой Яшкинкс был бешенный, когда Жафяров с простудой свалился? Это пиздец, он же тогда в коньках по потолку бегал — его никто не мог успокоить. — Он кратко посмотрел на друга. — Ладно. Давай я напишу кобыле, вдруг прибежит, жеребенка своего забе…

— Че сидим?! — Ледяным тоном спросил Никишин.

Фальковский медленно разогнул спину. Саша стоял перед ними злой, как бык, состроив недовольную рожу. Взгляд бегал, не в состоянии ни за что зацепиться. Руки в крагах крепко сжаты в кулаки. Толчинский поджался от страха, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать скулить. Грозный широкоплечий капитан стоял загородив весь свет.

— Я спрашиваю че расселись?! — Вскрикнул Саша. — А ну на лед, уроды!

Хайруллин, забыв от страха про тошноту и диарею, схватил клюшку и бросился бежать, едва не сбив Ротенберга с ног. Фальковский только потянулся за клюшкой, как Никишин громко зарычал, оскалив белоснежные зубы.

— Я не ясно выражаюсь?!

Он уже было замахнулся кулаком над Сережей, как тот просто схватил коньки и босиком побежал вон с раздевалки. Фальковский бросился за ним. Никишин задыхался от переполняющей его злобы. Раздевалка оказалась пуста. Все от него разбежались. Он тут же развернулся и пошел на выход. Рома улыбнулся ему и сказал:

— Молодец, Саша. Ты правильно все делаешь.

Раскатка проходила на высоких скоростях. Ребята в синих шортах только и успевали отпрыгивать от Никишина, который то и дело как-то их цеплял и всячески ругал. Притормозивший на красной линии Ткачев обеспокоенно уставился вперед себя. Как много народу у них нет. И этот мальчишка капитан раньше был совершенно другой. То стоял и хохотал, то обнимался с кем-то и кидал шайбы за борт, а сейчас даже не улыбнулся ни разу. Рядом с Володей затормозил Калинин.

— Чего такое? Нашел чего интересного? — Тут же спросил капитан.

— Их сильно меньше. — Растерянно сказал Володя, и, кратко глянув на притормозившего рядом Кравцова, тут же сказал, — Серебрякова нет на воротах. Даже на льду нет. Только один этот Мойсевич, который еще странно себя ведет. Бардакова не вижу… Грицюка не вижу…

— Рендулича тоже нет. — Согласился Виталя, поддержав друга, — Да, они все еще какие-то бледные… Пару раз Хайруллин куда-то торопливо убегал, словно…

— Не благодарите. — Спокойно ответил Калинин. — Мы обязаны сегодня выиграть.

Он поехал дальше на раскатку. Ткачев тут же повернул голову и вопросительно уставился на Кравцова.

— Че это было ща за «не благодарите»?! — Растерянно спросил Виталя, — Я не понял, потом еще раз не понял…

— Я тоже не понял. Он им, по лучшим заветам Казанского Ак Барса, ноги переломал? — Володя вытянул руку и осторожно цепанул Никишина, — Санька… Иди на пару секунд полялякать.

Никишин затормозил перед ними. Кравцов испуганно уставился на него. Саша оскалил зубы, недовольно рыча, весь насквозь мокрый.

— Хули надо?!

— Да я так… — Ткачев сам растерялся. Где этот милый солнечный ребенок под двадцать первым номером? Что за мутировавшее исчадие ада? Что за помесь Яшкина и Радулова перед ним. — А где Барди твой?

— Не твое дело, урод.

Никишин резко отпихнул его от себя, да так, что Виталя едва удержал Володю на коньках. Тут же развернувшись, торопливо уехал, заодно огрев клюшкой Фальковского, что решил попить водички, пока ему меняют клюшку.

— Чего урод-то сразу. — Грустно сказал Ткачев. — Ну вырос я таким. Урод…

— Что-то с ними не так. Я никогда Никишина таким не видел. Но я… только слышал о таком… И ты тоже слышал.

— От Ткачева. — Согласился Ткачев. — С Авангарда. Та их история про конец нового года. — Оба парня уставились на срывающегося на крик Никишина, что кинулся на Мойсевича, что с трудом держался чтобы не сблевать прямо на лед, — Я… боюсь ошибаться… но…

— Никишин наелся наркотиков. — Растерянно ответил Кравцов. — Это пиздец. Он же неуправляемый теперь.

— Надо ребят предупредить осторожно. И так, чтобы Калина не услышал. Я потом кого-нибудь поймаю в уголке, спрошу, какого черта. — Ткачев повернул голову, и, вытянув клюшку, крюком зацепил Шабанова, торопливо пробегающего мимо. Максим на вираже влетел в спину Кравцову, и, не став с этим ничего делать, просто обнял его, уткнувшись мордой в номер. — Шабан!

— Это я. — Максим скромно выглянул из-за чужой спины и уставился на Никишина, что стоял уперев руки в бортик, пока Рома перед ним что-то ему увлеченно рассказывал, положив руку на плечо, — О нет. Наш ребенок маленький. А чего он злой такой, перепуганный… Кто обидел?

— От ребенка слышу. — Кравцов слегка повернул голову, — Осторожней будь. Никишин, кажется, наркоты нажрался. Хуй знает насколько сейчас неадекватный.

— Понял. — Растерянно сказал Максим, остановив взгляд на двадцать первом номере. — Жалко мне его. Я…

— Максим, нет! — Вскрикнули синхронно Ткачев и Кравцов.

Максим им ничего не ответил. Раскатка быстро закончилась и команды уже пошли говориться к игре. Никишин встал в раздевалке около своей лавки, и молча смотрел за тем, как периодически кто-то подскакивал и убегал, зажав рукой рот. Ни слова ни сказал. Его сдавленное дыхание тяжелым грузом ложилось в душах игроков. Давно в раздевалке не было так тихо.

— Послал же господь испытания. — Недовольно бубнил Хайруллин, решив перевязать конечек.

— Господи, я не самый лучший твой воин. — Взмолился сидящий рядом Зыков, сидя склонившись к полу, с трудом перебарывая желание умереть прямо сейчас и прямо здесь, — Еще одно такое испытание и мы встретимся с тобой сильно раньше.

Фальковский спрятал руку с телефоном за спину Толчинскому, который трясущимися от страха руками пытался в тысячный раз замотать крюк клюшки, испуганно смотря на спину Саши, что откидывал на него грозную тень. Степа попытался максимально обширно описать ситуацию с происходящим пиздецом кобыле. Уж Яшкин точно придумает чего с этим дальше сделать. Сережа чихнул, и Степа, испугавшись этого, выронил телефон.

Звук падения моментально вызвал гробовую тишину. Зыков замер раскрыв рот. Хайруллин замер подавая ему бутылочку с водой. Притихли и Алистров с Дедуновым. Полное молчание. Было слышно как лампы гудят над головой. Вся команда, словно в детской игре на «раз-два-три, морская фигура замри!» замерла.

— Раз, два, три. — Прошептал зажмурившись Толчинский. — Я считаю, ты смотри.

Никишин медленно сжал руки в кулаки. Сережа побледнел, увидев, как грозная фигура капитана приходит в движение. Мысленно поблагодарил семью и любимый город за все. Саша медленно повернулся к ним лицом. Фальковский зажмурился, уткнувшись носом в двадцать восьмой номер. Сережа не дышал от страха, мысленно уже поблагодарив и полный состав Авангарда, и уже зашедший мыслями за ЦСКА.