Часть 69 (1/2)

Ночная Казань. Крыша высотного здания. Артур привязал верёвку к поручню, да понадежней, и неуверенно подошёл к Волку. Ему самому было очень страшно. Кертис стоял закрыв глаза, наслаждаясь прохладным ветром, что холодил кожу.

— Я готов. Пронзи мое сердце Валькирия. — Едва слышно прошептал стоящий.

Артур растерялся. Поднял взгляд на черное небо, где пробегали быстро тучи. Последнее, чего бы он сейчас хотел, это пришествия волшебной девы, от блеска доспехов которой может возникнуть северное сияние. Уж к этому он был точно не готов. Хотя облака как раз были их «лошадьми», а с их грив падали на землю дождь и росы. Он тоже знаком со скандинавской мифологией. Кратко посмотрев на Яшкина, Артур все же рискнул спросить:

— Тебе плохо? Я надеюсь тебе-то можно вопросы задавать.

— Лучше не надо. — Волк медленно открыл глаза. В них не было страха. В них было только отчаянье с большой печалью, уставившееся на небо. — Я не люблю разговаривать. А сейчас не хочу.

Артур опустил взгляд с обрыва. Немного жуткий пейзаж. Ночная Казань блестела свежими снежными барханами на улочках. Машин почти не было. Ни одного человеческого силуэта внизу. Город крепко спал. Сейчас час ночи. Только на другом берегу реки пробуждалась новая, другая жизнь. Тишина, стоявшая вместе с ними на этой крыше не угнетала. Она являлась приятным собеседником. Ахтямов с опаской косился на то, как Волк встал на одну ногу, вторую приподняв над обрывом. Его покачивало. Он стоял с гримасой вековой усталости, изуродованный вечной болью и тяжелой судьбой. Артур не имел понятия о том, что он за свои тридцать лет пережил. Но явно не просто так Кертис был таким. Закрытым. Молчаливым. Максимально никаким. Неконфликтным. Незаметным. Он хотел бы узнать что его сделало таким. Артур прекрасно умел избегать ошибок посмотрев и послушав чужой опыт.

— Я могу тебе чем-то помочь?

— Столкни меня. — Прошептал дрожащим голосом Волк. — Я больше не могу так.

— Вот, про что говорил Дима. Нет. — Артур говорил очень медленно и осторожно. И на английском. Как мог. Сейчас надо как можно меньше его расшатывать. Он в очень опасном положении. И даже нога, повиснувшая над пропастью сейчас, это не такая большая проблема. Говорить с человеком на его языке — самый простой способ расположить к себе. Дать чувство безопасности. И что, что он звучит как торгаш на рынке. Зато Кертису так будет лучше. — Этого я точно не сделаю.

— Тогда скажи мне, что я в порядке. — Волк поднял голову, уставившись снова на небо, — Я бы так хотел, чтобы хоть кто-то сказал бы мне, что я в порядке.

— Душевные увечья не бросаются в глаза. Ты в порядке. Тебе не обязательно говорить, что ты крепко стоишь на ногах и у тебя с головой все хорошо. Это и так видно. По тому, как ты ведешь себя. Ты можешь не тратить драгоценные слова и говорить еще меньше. Все это видят. Видят, что ты в порядке. А еще из тебя очень хороший лжец. Давай сделаем шажочек назад. Я тебя прошу. — Кертис отрицательно покачал головой. Артур с опаской поднял голову, вместе с ним уставившись на небо. — У нас северного сияния не бывает. И ты не тот город себе выбрал в ожидании девиц с щитом и мечом. Тебе бы на север.

Кертис едва заметно улыбнулся. Закрыв снова глаза пошатнулся. Артур схватил его за пуховик, не став рисковать им. Они услышали громкий жалобный вскрик Яшкина за спиной. Артур жестом показал ему молчать. Дима дернулся до них, но верёвка его далеко не пустила. Он заскулил, забродив по небольшому пяточку. Снова начал бесноваться. Усевшись снова на корточки, сложил руки на крышу, и, набрав полную грудь воздуха громко завыл на луну, что периодически выглядывала к ним с небес. Волк закинул голову, приоткрыв рот, и едва слышно завыл вместе с ним. Артур улыбнулся. Отряд псовых понял друг друга. Кертис с трудом заставил себя сделать шаг назад. Отойти от края. Шумно выдохнул через нос.

— Кертис. — Осторожно позвал его Артур. — Я понимаю, что ты доверился мне, раз я вижу сейчас тебя в таком состоянии. Скажи мне что ты чувствуешь. Скажи, чем я могу помочь тебе?

— Я так давно не слышал этих слов. — Волк растерянно пожал плечами. Отвел глаза, наконец, от звездного неба, в котором так, кажется, и не нашел ничего, что дало бы ему надежду или спокойствие. Артур замер, смотря в его глаза. Как ему идет этот фон в виде ночного города. Он стоял в чужом слишком большом пуховике, слегка растрепанный ветром. Его мягкие волосы аккуратно касались мягкой кожи. Он немного бледноват. Сильно расстроен. В его взгляде одна боль. — От сестер последний раз. Я не знаю что тебе ответить. Я вижу твой взгляд. Ты разочарован во мне?

— Ничуть. Я очень боюсь за тебя. Я не хочу тебя потерять. Что ты забыл тут? Зачем ты здесь? Встретить боль, что приносит темнота? — Волк растерянно кивнул. — Почему ты постоянно смотришь в окна? Тебя ведь не пейзаж привлекает.

Он вдруг опустил руку, указав вниз. Артур опустил голову. Облака торопливо скакали мимо луны, перегораживая отраженный солнечный свет от ее серебристых боков. У них на доли секунд появились тени. Длинная тень Кертиса Артура немного смутила. Он растерянно уставился на него.

— Ты тоже это увидел, да? Я ниже тебя, но моя тень длиннее. Ее почти никто не видит. Все считают что я просто так странно шучу. Всем кажется что все хорошо. Это смерть, притаившаяся внутри меня. — Его рука переместилась к краю, изящно выгнувшись, кончиками пальцев указала вниз, — Не тянет тебя туда? Нет ощущения, что что-то тянет к тебе оттуда руки?

Артур повернул голову, уставившись к обрыву. Понадобилось немного времени для проведения эксперимента. Нет. У него не было ничего такого. Было немного страшно. Но он прекрасно знал, что это вполне естественный страх, когда руки немного холодеют, покрываясь легкой испариной, и сердце биться быстрее начинает. Человеческий организм не первое тысячелетие существует. Точно знает, что желание сигануть с таких обрывов ничем хорошим не окончится. Рептильный мозг точно все просчитывает. Его не обманешь. Но его туда не тянуло. И он не боялся обрыва. Мог, кажется, спокойно сесть на край. Он повернул голову, смотря на Диму. Он боялся высоты. Они как-то один раз разговорились про Петербург, и Артур поинтересовался уже было тем, с каких крыш город интереснее всего выглядит, и получил самый странный ответ в своей жизни. Что Яшкин никогда не соглашался на предложение побывать на крыше. Ротенберг часто звал его погулять по крышам в Петербурге, но эти мысли приводили его в истерику и никогда этот разговор дальше не продолжался. Он никогда на них не бывал. Хотя его Яшка жил не только в России, но и в других странах крыши все открыты, Дима никогда на них не бывал. Он объяснил это тем, что у него было ощущение, что его что-то утянет с этой крыши.

— Меня тянет туда. Но я который год не могу сделать последний шаг. Я пробовал напиться. Но даже это не помогает. Внутренний барьер слишком высокий для меня. — Тихий, едва слышный голос Волка был полон страшного отчаянья. — Везде, где я остаюсь больше, чем просто на выездные матчи, я нахожу себе такую крышу. Не важно где она будет. Мне спокойнее просто от того, что я знаю, что она есть и она всегда открыта для меня. Слова Димы про то, что за вечером пришла ночь, а с ночью пришла боль — не просто слова. Яшкин читал мой личный дневник. Это мои слова. Иногда боль нестерпимая. Я никогда толком не осознавал, что был так сильно истощен, пока не стало слишком поздно и я не почувствовал боль внутри. Я долгое время кормил эту боль сам этого не осознавая. Я был страшным человеком. — Его руки вдруг изящно изогнулись. Он замер, с отвращением взмахнув руками, словно они были все испачканы и с них что-то капало, — Я жил в грехах. Я спал с другими людьми за деньги. Я страшно пил. Я… — Он отвел взгляд, резко замолчав. Снова стряхнул с рук «грязь» — эти руки никогда не отмыть, сколько бы я не пытался. Я долгое время даже не знал как выбираться по крутой восходящей лестнице, что должна была увезти меня с бездны. Но когда я вылез из этого всего, я понял что потерял самое важное. — Взгляд его серых взгляд вдруг замер. Он тихо признался, — Я осознанно отказался от всех человеческих чувств. Закрылся в себе окончательно. Я стал таким, каким ты меня привык видеть. Таким, каким я должен быть. Молчаливым и незаметным. Что я есть, что меня нет — не должно быть никакой разницы. Я отвергал все чувства, не важно, плохие или хорошие. Это было все осознанным решением, стать таким. У меня не было любви ни к себе, ни к кому-либо другому. Нейтральный. Максимально никакой. Считал, что это поможет мне. Я сбежал с одной страны, забыл про целый континент. Прибежал зажмурившись в незнакомую страну потянувшись за рукой близкого друга, что в итоге предал меня. Я поклялся больше никому никогда не открывать свою душу. Жизнь в другой стране убивала меня еще быстрее. Пустота просто сожрала меня. Иногда голод берет верх. Я все еще человек, как бы мне не было противно это признавать. Четыре года все мои физические контакты были за десять тысяч евро за ночь, либо когда меня в очередной раз кто-то приложил бы плечом об лед или об борт. Я решил, что пора снова бежать, ведь легче не становилось. Еще и люди, которым ты доверял, имеют свойство предавать. Вместо улучшения моего состояния мне становилось только еще хуже. Я слаб. Очень сильно слаб. Никчемный. Жалкий. Убогий. Вместо стабилизации без того шаткого состояния я находил только больше вопросов и страшных дьяволов, что прятались в людях. Когда получать легкие деньги больше не было необходимости, я отодвинул и эту часть от себя. Я бежал зажмурившись до границы, надеясь, что никто ни о чем не узнает. Но за мной тянется моя длинная тень. Мои шаги меня выдают. Я попал туда, где живу до сих пор. Мое счастье, что я попал в команду к Бруксу и Стефану, что могли погладить меня по голове, и пообнимать, чтобы не было никакого вреда. И я прекрасно прожил в таком состоянии полтора года в своем странном городе на горе, убивая в себе остатки человеческих чувств, считая, что так будет лучше. Лучше не становилось. Все что мне удалось сделать, это просто крепко встать на ноги. Лучше не стало, но и хуже больше не становилось. Но потом я встретил Никиту. Было очень весело поддаться на чужие разговоры. — Кертис вдруг улыбнулся, — Он дал мне то, что я так давно не чувствовал. Он дал мне чувство что я нормальный, когда я человек. Не когда я фарфоровая идеальная куколка с красивыми голубыми или зелеными глазками, одетая максимально нейтрально и не говорящая ничего плохого. Он был со мной человеком. И я позволил себе быть человеком с ним. Моя клетка, в которой я столько времени держал это чудовище, что запачкало мне все руки, оказалась стеклянной. Никита дал мне то, чего я так давно не чувствовал. Чистой и искренней любви, пришедшей от легкого чувства странной влюбленности. Так поступают люди. Случайно встречаются в компании общих друзей. Ради шутки начинают общаться друг с другом. А потом в одно прекрасное утро ты понимаешь, что пора признаться в том, что ты любишь другого человека. Клетка оказалась стеклянной. Когда Никита стал ко мне близок, катаясь ко мне даже против моего желания, когда он водил меня по городу, рассказывал свои дурацкие истории, это было так хорошо. — Кертис закрыл глаза. От улыбки не осталось и следа. Голос стал тише. — Но стеклянная клетка бьется внутрь. Я пропустил момент опасности. Никита ведь не пришел один. У него за спиной есть такая же команда как и у меня за спиной. — Он разжал руки, резко выдохнув и дрожащим голосом сказал, — Четыре раза я проливал слезы от боли. Первый раз в пятнадцать лет. Маленький и хрупкий мальчик, живущий в странном двухэтажном доме в не самом хорошем районе на стыке спального и промзоны. Измотанный криками младшего брата, что только пришел в эту жизнь, и склоками старших сестер. Я просто был обычным школьником с дурацким увлечением, что так любят в Канаде. Но хоккейная форма смотрится на мне странно. Шестеро мальчишек старше меня наблюдали за нашей тренировкой в школе. А потом подкараулили меня. И не сделали ничего хорошего. — Кертис растерянно покачал головой, — Я не помню как вылезал из этого кошмара. Сколько литров слез я пролил в реку кормилицу. Сколько раз я совал голову в петлю. Но я, к сожалению, продолжал жить дальше. Восемнадцать лет настал второй случай, запачкавший мои руки в крови. Снова слезы. Снова и снова эта чернота сжирала меня. Только убив в себе все человеческое, перестав доверять и доверяться людям, став одиноко стоящей закрытой личностью, я смог вылезти. Прожил с восемнадцати до тридцати совсем спокойно. А потом встретил чудовище тридцатого декабря прошлого года. Которое дало мне расплату за мою доверчивость к людям. А следом получил еще раз. И еще больнее. Слезы проливающиеся от боли, словно разлитая кислота. Она уродует тебя и все вокруг, оставляя глубокие воспаленные раны. Я оттолкнул от себя Никиту, хоть и через боль. Мне надо снова закрыться и стать никаким. Я слишком дорого заплатил за свое «человеческое». Это все всегда имеет плохой исход для меня.

Волк вдруг замолчал. Опустил голову, поджав тонкие губы. Ветер трепал его черные волосы. Его дыхание было спокойным. Артур стоял перед ним молча слушая его приятный нежный голос, не смея его перебивать. Ему больше ничего не надо было дополнительно объяснять. Он все прекрасно понял. У него тоже была хорошая память. И слова других людей наложились на рассказ Волка. Артур задумался, как бы сказать то, что он думает, да еще и на чужом языке. Он на русском-то не мог толком объясниться. Но все же рискнул:

— Это не твоя расплата. Это просто воля тех, кто на большом ткацком станке перегоняет случайные события в веревочку твоей судьбы. Ты не платишь за то, что ты человек. Ты в этом не виноват. Я слышал, что с тобой случилось последние два раза от других. Я думаю твоя судьба скорее плата для других. То, как с тобой поступил Дима, очень сильно навредило ему. Я слышал, как навредило Никишину, что тот сам потянулся за выпивкой, да ещё и меня следом утянул. Сказал, раз Яшке помогло, значит и ему может. Я был просто рядом, смотря чтобы он сильно не напился и, если что тянуть его домой. Но он каждый раз успевал водкой или абсентом разбавить моё мартини и несколько вечеров уже у меня хер знает как закончились. А так пил он лишь бы забыть что он делал. И Бардаков мне признавался, что его выходки его едва не толкнули на то, чтобы уйти за наркотиками следом за Сашей. Его едва Толчинский удержал чтобы не сделать страшных вещей. Ты не пробовал никогда под таким углом на все смотреть? Что это расплата за чужие грехи. Ты скорее жертва, чем агрессор. То, что с тобой происходит, происходит не от того, что ты плохой, а от того, что у тебя окружение такое поганое. — Артур растерялся, почувствовав на себе его взгляд полный непонимания. — Ты для всех желанный подарок. В тебе нет чудовища. Я не знаю, чем запачканы твои руки. Но последнее, чем ты являешься, это чудовищем. Ты жертва.

— Я убил двоих людей, Артур. Я именно что чудовище. Это расплата.

Ахтямов в шоке уставился на него, распахнув глаза. Кертис поджал губы. Снова тишина влезла в диалог, усевшись между ними. Ветер стал сильнее. Серые глаза смотрели на него не моргая. Сколько же в нем боли. Артур был в шоке с того, что слышал. Боялся, что он может в любой момент сказать ему о том, что он устал разговаривать, и снова замолчит. То, что он сейчас слышал от него, больше ни от кого не слышал. Это то, о чем, наверное, больше никто не знает.

— Тогда…

— Да. Второй раз. — Он показал ему руки. — Они грязные. Липкие. Никогда не отмыть. Вонючие. На вкус словно монету лизать. То, что со мной происходит, это моя плата. Я не могу уйти. Вся моя жизнь разбита в дребезги. Я стою на очередной крыше. Чувствую, как мое собственное тело тянется к обрыву. И чувствую как чернота из бездны обрыва тянется ко мне. Но я обречен замереть на последнем шаге. Я свяжу петлю. Найду себе место поудобнее. Даже на табуретку встану. Но сил сунуть голову в петлю у меня уже нет. Я обречен держаться за петлю и никогда не сделать последнего движения. Набрать в рот таблеток и не суметь их проглотить. Лечь в ванную с лезвием, но не смочь и первого надреза сделать. Я обречен на это. — Он растерялся. — Столкни меня. Сделай мне приятно. Просто возьми и толкни меня. Стань для меня тем, кто даст мне самое дорогое, что у меня может быть.

— Я не могу пойти на это, Кертис.

Волк опустил голову. Встал спиной к обрыву, снова замолчав. Пауза продлилась долго. Облака быстро скакали по ночному небу. Кертис с надеждой поднял взгляд, снова уставившись в черноту.

— Я становлюсь героем, отправляясь в логово дракона. Все идут туда за лаврами и славой. Я иду за смертью. Все получают увечья и смерть, падая перед всесильными драконами. Многие сдаются, вышвыривая доспехи в репейник, а меч ломая об собственное колено, признавая, что к поединку не готовы. А я получаю лавры героя. Никому из нас не обрести того, ради чего они встают перед чудесным вершителем судеб. Никто кроме меня не летал в Петербург умирать. Но я знал, что этот волшебный антагонист чужой истории обладает оружием, способным убивать. Я его не боюсь, потому что я жажду смерти. Я выводил его, надеясь, что он даст мне то, что я хочу. Предложит мне то, что я хочу. Как всем предлагает. Но он даже попасть по мне толком не смог. Снова я обречен на страдания, но не достоин смерти. Никто не может на это пойти. — Он хмыкнул. Потер трясущимися замерзшими руками лицо и тихо сказал, — Забудь про все то, что я тебе сказал. Ночью меня легче всего развести на разговор. Солнечные лучи меняют меня не меньше, чем Яшкина. А ты еще и поймал меня в самом уязвимом положении. Утром я стану таким же как обычно. Но ты тайны мои сохрани. И никому не говори того, что видел. Не говори того, что знаешь. Особенно Диме или Никите. Аңлашыламы?<span class="footnote" id="fn_37136446_0"></span>

Артур растерянно кивнул. Волк же изящно развернулся и пошёл до Димы, прихватив за собой Артура, крепко взяв его за руку. Дима сидел на коленях, уперев руки в крышу, с грустным видом смотря на лучших друзей. Кертис встал перед ним. Слегка согнув спину, уперся руками в ноги, смотря с улыбкой на него. Артур задумчиво застегнул куртку. Ветер поднялся очень приличный. Холодно. Накинул Диме на голову капюшон.

— Ночь приносит боль. — В слезах сказал Яшкин. — Я боюсь за тебя. Мой хозяин. Я тебе навредил. Я плохой. Прости.

Артур встал рядышком с ними. Он не мог просто забыть слова Кертиса. Они надолго еще его будут увлекать на раздумья. Надо сделать из всего сказанного нужные выводы и никогда в таких ситуациях не оказываться.

— Ты хороший, Яшкин. Ты сам это знаешь.

Он уставился на него, вытянув руку назад, что крепко держала его. Заскулил, словно от сильной боли. Снова дёрнулся. Попытался схватить Кертиса, но тот увернулся от его руки. Артур замер. Зачем он так с ним поступает.

— Ты должен все вспомнить.

Яшкин опустился перед ним на колени и сказал:

— Ты Волк. Волчонок. Что ещё?

— Имя.

Дима вдруг улыбнулся и сказал довольно уверенно:

— Кертис Волк. Ты из Екатеринбурга. Ты ходишь в красном. Твой номер четырнадцать. — Кертис поднял голову, улыбнувшись Артуру. Дима уставился уже на него и сказал, — Артур Ахтямов. Вратарь из Нефтяника. Или из Ак Барса. Или зелёный или красно чёрный. Тридцать первый или первый. — Его речь была отрывистой. Серьёзной. — Друзья. Лучшие. Близкие. Единственные не предатели.

Артур громко и счастливо похлопал. Кертис облегчённо выдохнул.

— Я хорошая собака? Я правильно помню? — Когда они вдвоём счастливо кивнули, Яшкин сам улыбнулся, — Мои. Хочу гулять. Пошлите гулять? Хочу гулять.

Кертис потрепал его по волосам. Артур отвязал верёвку и вручил её хозяину. Дима помчался быстро вниз. Артур с Кертисом побежали за ним, рассмеявшись. Выбежали из дома и пошли гулять по ночному морозному городу. Гуляли молча, не давая Яшкину уходить далеко. Рассматривали пейзажи спящего города, которому не было до них дело. На очередном повороте, Артур тихо спросил:

— Ты поедешь домой когда ему будет полегче?

— Пообещай мне, что ты не скажешь ему, что я был тут.

— Почему? — удивился Артур. — Ты же помогал мне. И очень сильно. Я вообще без тебя бы с ним не справился. Признайся, что у меня не было вообще никаких шансов с ним справится. Ладно, моё счастье, что я Ники удержал. Но он все свое «бешенство» оставил на Яшке. А мне только и оставалось следить за его дурачествами и проверять как он спит, да периодически будить, чтобы кошмары не сжирали.

— Ты бы и сам справился. Я тебе нужен был, скорее, просто для уверенности рядом. А не говорить — потому что сейчас так надо. Меня тут не было. Он все равно не вспомнит. Радулов ему об этом не скажет. Никишин тем более. Не подводи меня. Не говори ему об этом.

— Хорошо. — Артур растерялся и когда Волк вручил ему верёвку остановил взгляд на нем. — Кертис, почему ты такой? Тебе слишком больно? Чем я могу тебе помочь.

— Мне уже ничего не поможет. Я перепробовал все способы, что придумало человечество для таких как я, а все без толку. Я не хочу об этом говорить.

— У моей девушки, у Ани, тоже такое было, как у тебя. Я пришёл в её жизнь в момент, когда она лишилась всего. Я часто вытаскивал её из ванной, не давая распороть себе руки. Я понимаю, что люди способны на такое, только загнанные в полное отчаяние.

Он отвлёкся, придержав Яшкина за верёвку, не дав убежать не в ту сторону. Они свернули в очень опасный райончик, в котором легко можно было словить ножичек в пузо при невнимательности, даже самой маленькой. А он ещё и не с самой серьёзной компанией гуляет в позднюю зимнюю ночь. Смазливый низенький мальчик иностранец, и странный парень на поводке явно не внушат чувства опасности каким-нибудь местным хулиганам. Дима дёрнул рукой сильнее, и полез на высокий снежный склон, что оставили коммунальщики до утра. Толи они были сильно заняты, а толи рабочий день закончился невовремя. Пришлось оставить эту кучу снега и камней под окнами давно спящей многоэтажки. Её горные склоны доходили ростом до середины окон первого этажа. Артур отпустил верёвку максимально далеко, давая ему подурачится, а сам смотрел на Кертиса, что стоял рядом с ним безразлично смотря куда-то вперёд себя. Кажется, ему надо помочь хотя бы в том, чтобы отвлечься от плохих мыслей. Сам он уже явно с трудом с них вылезет раньше, чем солнце встанет. Так, наверное, и мечтает о своих Валькириях, что пронзят его сердце и заберут к себе наверх. Серые глаза то и дело останавливались на бегущих тучах в небе. — Почему ты уверен, что тебе ничего не поможет?

— Потому что я перепробовал все, что было. Это остался последний вариант. А, ну да, есть ещё один. Но я боюсь его…

— Какой? Чего можно боятся, когда ты не боишься смерти?

— Наркотики. — Кертис кивнул, указав на Диму, что провозгласил себя царём горы, — Я таким как он не буду. И я не знаю даже примерно что со мной получится. И как это вообще будет. Но… Да, это остался последний вариант. Я боюсь его. Боюсь превратится во что-то такое. Но я никогда ничего такого не употреблял. Один раз попробовал травку покурить, так меня отключило на три дня. Я даже боюсь представить, что со мной будет после того, если я приму то, что он принимает. Но, — он пожал губы, с неохотой признав, — это тоже способ выйти из моей тупиковой ситуации. Много кто такие состояния гасит наркотиками и алкоголем. Я сопротивляюсь, хоть уже и не знаю зачем.

— Не стоит, Кертис. Это того явно не стоит. — Артур растерянно кивнул. — Я боюсь за тебя.

— Это тоже не стоит делать. Пока что я слабак. — Он поднял взгляд. — Почему вы все считаете, что я люблю его?

— С такой заботой и всепрощением относятся только те, кто любят другого. Я никому не скажу об этом. Просто…

— Просто что? — Кертис усмехнулся, смотря на то, как Дима скачет по снежным склонам, ловко балансируя на острых гранях кроссовками, а то и на одной ноге. Фокусник. — Будто будет какая-то разница, люблю я его или просто дружу с ним. Прощать и заботится обязан каждый за того, кто считает человека близким. Я с ним не первый год знаком. Я видел его всяким. — Его серые глаза безучастно смотрели за Яшкиным, что кубарем скатился ниже по склону, и, недовольно поплевавшись песком со рта, полез обратно. — Он меня не помнит совсем. И, кажется, я сам в этом виноват. Был слишком глупый, когда его надо было остановить. Я жалею об этом. Мои грехи перед ним ничем не искупить. — Он закрыл глаза и шумно вздохнул, — Артур, не заставляй меня говорить. Это тяжело вспоминать. Очень больно. Сейчас не до этого.

— Есть разница. — Артур кивнул. — Ладно. Я понял. Тебя бесполезно трепать. Если не хочешь, не скажешь?

Кертис кивнул. Дима оступился и рухнул с горы. Артур расхохотался, когда он выскочил из сугроба и отряхнулся, словно собака от воды. Он счастливо поскакал, стряхнув остатки снега. Вдруг замер. Артур крепко сжал верёвку и повернул голову, уставившись в ту же сторону, что и Дима. Он вдруг начал тихонько рычать.

К ним шла группка людей из шестерых людей, одетая в спортивные костюмы, и со спортивными лицами. Артура словно ледяной водой окатили. Кажется, они только что накликали на себя беду местного разлива. Какая-то мелкая бандитская группировка. Казань может быть бесконечно красивым туристическим местом, но в некоторые районы все равно лучше лишний раз не заходить. Артур единственный был местный, что прекрасно знал об этом правиле. Но все равно пошёл сюда. А теперь, кажется, обрек всех на проблемы. Кертис растерялся. Вытащил поводок из трясущихся рук. Артур взвыл. Вдруг кто-то из группы по-татарски спросил быдловатым гонором, сплюнув на снежный покров вязкую слюну:

— Эй вы трое! Чё забыли в нашем районе, лошпинаты?!

Артур растерялся. Сделал пару шагов назад и упёрся спиной в Яшкина. Он обнял его сзади, сам шумно дыша. Кертис осторожно повернул голову к Артуру, вопросительно смотря на него.

— Мы мимо идём. — Ответил тут же на татарском Артур.

— Куда, в стриптиз? — Загоготали парни. — Слышь, дай закурить?!

Кертис сжал поводок, и вдруг сказал:

— Бежим!