Часть 62 (1/2)

Казань. Квартира Дмитрия Яшкина. Время: час ночи.

Сам Дмитрий упал на колени перед собственным айфоном. Он только что разговаривал с Ротенбергом. И, кажется, их история получила первую жертву. Его взгляд смотрел не моргая на яркий экран. Он пытался понять, показалось ли ему. У Ромы появился пистолет. И он точно сделал выстрел, разозлившись на то, что Кертис его не побоялся. Но Яшкин не хотел в это верить. Не хотел верить в то, что он только что услышал, что его лучшего друга пристрелили как бездомного бешенного пса. Его начало трясти. Боль в душе начала разрастаться. Кажется, это была не шутка. Не издевка. Тревога быстро сжирала всю психику. С глаз потекли слезы. Он сжал ослабевшие руки. Уставился снова на экран.

Раздался звук, с которым ключ открывает замок. Яшкин медленно поднял взгляд. Он не видел входной двери. Она была сразу за поворотом. Но услышал как дверь открылась. В голове стояла тишина, так же как и во всей квартире. Слезы быстрыми ручьями текли по щекам. Из-за угла появился желтоватый свет, растекшийся по полу. Следом появился силуэт. Дверь снова закрылась. Ключи упали на фарфоровое блюдце, в котором лежало несколько монет. Раздался тяжелый и усталый вздох. Обувь отставлена на пол. Шаги вошедшего были беззвучные. Вот из-за угла появился другой житель этой квартиры. Пошатывающийся, одетый в какое-то грязное рванье, Ахтямов остановился перед входом в свою комнату. Тихонько толкнул дверь, и, повернув голову, растерянно уставился на Диму.

— Что случилось? — Только и спросил заговариваясь и с большим трудом Артур.

— Кертиса убили. — Прошептал Яшкин.

Ахтямов лишь безразлично пожал плечами и скрылся в своей комнате. Следом за ним протянулся вонючий шлейф аромата перегара. Дима закрыл глаза и прижал голову к полу, схватившись ледяными руками за волосы. Он долго плакал. Очень долго и тяжело. Почти беззвучно. Его сковала слабость. Утро застало его на полу в гостинной. Солнечный свет мягко разбудил его с утра пораньше. Дима растерянно открыл глаза. На светло-голубом утреннем небе висели полупрозрачные облака с золотой кромкой. Солнце только высунулось из-за горизонта, старательно вылезая из бесконечной черноты ночи. Новый день пришел к нему со странной пустотой внутри. Он уставился в потолок. Подниматься не было никакого желания. У него скоро очередная тренировка. А его словно прибили гвоздями к полу. Услышав звонок он дотянулся рукой до айфона. Взяв его в руку уставился на яркий экран. Кленовый листик. Кажется, он обещал сказать Бруксу где Кертис. Делать этого не было никакого желания. Он откинул телефон и, перевернувшись на бок, продолжил плакать. Обессиленный снова уснул.

Проснулся от очередного звонка в луже из собственных слез. Взял трубку.

— Дима, ты придешь на тренировку? — Усмехнулся Вадим, — Или мне за тобой опять ехать?

— Вадим, я хочу умереть. — Шепотом ответил ему Дима. — Вадим, у нас беда.

— Что-то серьезное? — Удивился Шипачев, — Дима, что случилось?

— Я не могу этого сказать. Просто у меня нет никакого желания больше жить. Можно я больше не буду?

— Нельзя. Приди на базу. Давай поговорим.

— Ладно. Скоро буду.

Яшкин с трудом поднялся с пола. Тело было такое тяжелое. Он растерянно уткнулся носом в ткань одежды. Сосна. Земляника. Ладан. Слабость пришла вместе с удушьем. Он рухнул на колени, уткнув нос в ткань, жадно вдыхая аромат. Надо было заставить себя придти на базу. Просто заставить. Но тело не хотело подчиняться. Яшкин уперся руками в пол, стоя на коленях. Зажмурился, пытаясь придти в себя. Мелкая дрожь гуляла по телу. Спустя почти пол часа накинул на плечи свой длинный черный пуховик и побрел с портфелем на базу. Шел долго и тяжело. Ему надо было сказать Вадиму о том, что в кругу детективов появилась сильнейшая прореха. Вадим — умный и на мозги крепкий парень. Явно предложит что-то толковое.

Будто что-то можно толковое придумать в этой ситуации. Будто будет какой-нибудь легкий выход из всего происходящего. Самое сложное — сказать самое главное. Самое главное — сказать самое сложное. Надо бы подобрать «нужные слова». Ну какими они могут быть? «Привет, Вадим, Ротенберг убил Волка с целью позлить меня»? Все это глупость. Одна сплошная глупость. Он растерянно опустил голову, бредя по морозным улочкам Казани, даже не смотря куда идет. Не смотрел вокруг. Ему было мерзко и противно. День набирал обороты. Заливались пением птицы. Он хотел спрятаться от яркого солнечного света. Должен был радоваться прекрасной морозной и очень солнечной погоде. Но чернота внутри сожрала всю радость и не подавилась. Добрел до базы. Рухнул в раздевалке. Спустя какое-то время пришел и Шипачев. Он уселся рядом, прекрасно увидев что на Яшкине лица не было. Вадим осторожно положил руку на его плечо. Дима растерянно поднял глаза, смотря ему в глаза. Уже было приоткрыл рот, но так ничего и не смог сказать. Зажмурился, когда по щекам предательски потекли слезы.

— Дима… Дима не надо плакать. Что случилось, я тебя умоляю, скажи…

— Вадим. Кажется, у нас большая беда. — Растерянно сказал Дима, открыв снова глаза. Он замер с приоткрытым ртом, смотря на него. Слезы быстрыми ручьями по щекам, — Я не знаю что делать.

— Сказать мне что случилось.

— Вадим… — Он отрицательно покачал головой, — я проебал все. Все что у меня было. По своей глупости. То, что случилось с Сашей еще не самое страшное. — Он снова закрыл глаза, и, затянув воздух в легкие, собрался с силами. Выдал все на одном дыхании, — Из-за того что я не хотел потерять Сашу, я решил пожертвовать Кертисом. Они с Никишиным улетели в Петербург. Вчера Волка убил Ротенберг.

Шипачев замер, уставившись на него с ужасом в глазах. Яшкин всхлипнул, и уперся лбом в его плечо. Прижался к нему. Руки Вадима мягко приобняли его.

— Ты уверен в этом?

— Мне больно в душе. Я боюсь звонить Никите. Я представляю, какая у него сейчас истерика. Об этом никто больше не знает. Я думаю, что это правда случилось. Я… Я виноват в этом. Я не захотел жертвовать Сашей. Я боялся его потерять. Рома заставил меня сделать выбор. Я оттолкнул от себя Кертиса, и он улетел в Петербург. Я слишком долго пил. Не уследил за Радуловым. И Волка проебал. Проебал свое, пока мечтал о чужом.

— Пиздец. — Растерялся Шипачев, прижимая Диму к себе, — Что нам делать? Нам же надо сказать об этом другим. Хотя бы его команде. Ты понимаешь что случится? — Яшкин растерянно кивнул. — Так. Тихо. Не плачь. — Он мягко вытер полотенцем слезы с его опухшего лица, — Тихо.

— Как я могу не плакать, когда из-за моих выходок убили живого человека? Моего близкого друга просто возьмут, положат в деревянный гроб и кинут его в землю. Из-за меня.

— Мы никому об этом не скажем. Ты обязан сделать вид, что ничего не случилось. Я предупрежу Билялетдинова, чтобы он был готов к твоим выходкам и что ты можешь проебаться. Встану рядом с тобой. Тихо. Кто-то знает о том, что он туда улетел?

— Нет. — Растерянно сказал Яшкин, вцепившись в шорты Вадима, уткнувшись лицом в его крепкое плечо, — Никишин, который нажрался двойной дозы наркотиков и сейчас где-то проебывается в этом ебучем Питере. Своим он не сказал, куда полетел. Но все знают, что его дома нет. Вадим, мы обязаны сказать об этом. Я не могу… не могу не сказать им.

— Ты не представляешь, явно, что начнется. — Шипачев тяжело вздохнул, — Не смей никому говорить. Нет. Ты тоже не знаешь где он. Вот и все.

— Человек не может просто взять и пропасть. — Отстраненно сказал Дима, — У меня остались его вещи. Его ключи от дома.

— Тем более. Если полиция об этом узнает, тебя самого посадить могут. А Ротенбергу ничего за это убийство не будет. Не смей. — Он тяжело вздохнул, мягко поглаживая его по голове, — Тихо, маленький мой. Блять, и успокоительного никакого нет.

— Саша живой? — Растерянно спросил Дима, — Скажи мне, пожалуйста, что жизнь Волка не ушла в пустую.

— Да. С ним все хорошо. Мне Аня сегодня с утра звонила, сказала, что он очнулся. С ним все хорошо. С твоим Сашей все хорошо. Боже. Господи, прости… — Шипачев растерялся, — Убийство. У нас произошло убийство. А я упрашиваю тебя ничего об этом не говорить. Спаси души наши грешные. Сиди тут. Только не рыдай. Я сейчас что-нибудь придумаю. И сам подумаю, можно ли кому-то еще об этом сказать.

Вадим прислонил его к стенке собственного шкафчика и торопливо ушел. Дима закрыл глаза, позволяя слезам стекать по щекам. Просидел какое-то явно очень долгое время. Услышав шепоток Вадима покорно открыл рот и сделал несколько глотков. Едва заметно улыбнулся.

— Моя любимая. С брусникой. — Прошептал Дима не открывая глаз. — Спасибо.

— Сделай еще несколько глотков если надо. Но нам надо пойти сейчас на тренировку. Делай вид, что ничего не случилось. Никто кроме нас не должен знать о происходящем. Хорошо? — Яшкин снова кивнул и сделал еще несколько глотков. Водка принесла ему облегчение. Он хотел нахуяриться в говнище и просто забыть про это все как про страшный сон. — Дома напейся, если захочешь. Я за тобой на игру заеду, чтобы ты не проебался. Ключи давай сразу.

Яшкин без раздумий сунул ему ключи в ледяные руки, и, прислонившись губами к бутылке продолжил жадно глотать водку. Почувствовав что бутылку отобрали, и услышав, как ее закрыли, он тут же открыл глаза. И правда. Блестящая юрта и красные ягодки на этикетке. Потянул руку, но Шипачев вместо этого сунул ему в руку форму. Дима подчинился. Молча переоделся. Проводив взглядом бутылку, что скрылась в его портфеле, он потащился за Вадимом на тренировку. Заниматься поддатым было даже легче, чем трезвым. Все над ним хохотали. Дима начал улыбаться ребятам, что вместе с ними были на первой смене. Пару раз получал от Кошелева по морде, что просил не дышать на него перегарищем и не провоцировать его. Под конец тренировки начал громко со всеми хохотать, даже уже протрезвев. Они с Вадимом переоделись и свалили со стадиона. Яшкин, встав на ступеньках, пока владелец машины чистил ее от снега, открыл бутылку, и прям на ступеньках начал несчадно хлебать высокоградусный алкоголь, совершенно не смущаясь ничего. Вадим с трудом отобрал бутылку и на нее приманил его в машину. Дима залез на задние сиденья, и, развалившись на них, продолжил напиваться. По дороге выпивка у него кончилась и он снова впал в истерику, громко заливаясь истерическим криком. Пришлось сделать остановку около супермаркета. Вручил ему уже другую бутылку.

— Морошка… — Только и протянул Яшкин с довольной ухмылкой. — С брусникой вкуснее.

Пока они доехали по пробкам до дома, Яшкин из машины уже только выполз. Едва смог в обнимку с Вадимом добраться до квартиры. Шипачев свалил его на кровать. Кинул ему початую бутылку. Дима потянулся за ней, довольно хихикая. Вадим тяжело вздохнул, и, предупредив, что зайдет за ним, и что забрал его ключи, ушел, закрыв за собой дверь. Дима выхлебал содержимое бутылки и благополучно отключился.

Открыл глаза уже среди полной темноты, услышав громкий хохот Артура и девичий следом. Уставился на вид из окна спальни. Какой-то он был не правильный. Яшкину понадобилось какое-то время, чтобы понять, что он лежит на спине и смотрит в окно неправильно. Перевернулся на живот и уставился на лежащий на краю кровати черный портфель. Закрыв приоткрытую дверь в спальню, рухнул на большую кровать. Сложив ноги под себя, расстегнул большой отсек портфеля. Отложил дневник в сторону. Сунул руку в черные вещи. Достал аккуратно сложенную футболку, и тут же уткнулся в нее носом. Приятный аромат моментально успокоил очередной приступ истерики. Он медленно взял в руки свой айфон и полез в диалоги. И что только ожидал? Увидеть что мертвецы воскреснут и начнут сидеть в интернете? Наверняка в гробу плохая связь. Он прижал мягкую ткань к лицу, и, откинув телефон в сторону, взял в руки чужой дневник. Задумчиво открыл его, дернув за закладку. Ровно две недели прошло с последней записи. Слезы впитывались в черную ткань. Он медленно перевернул странички, уйдя немного назад по хронологии. Ему надо было успокоится. А возмущаться уже было некому. Он решил сесть и просто почитать что же пишут. Приятный знакомый почерк. Изящные строчки. Эти крестики над буквами. Аккуратные завитушки.

Иногда я просто ненавижу Никиту за его настойчивость. Я как-то слышал, что экстраверты заводят себе в качестве развлечения дома интровертов. Видимо я и моя социофобия стали развлечением Никите, который просто выдернул меня из дома, не дав допить любимый чай. Мой любимый чай… Я едва успел наспех кинуть себе пару сменных вещей, и упросил его не лететь самолетом. Я помню, что Дима говорил о том, что у Ротенберга есть базы данных всех авиакомпаний. Пора осваивать другой транспорт. Поздно ночью мы выдвинулись на вокзал. Укутались так, чтобы никто среди огромной толпы в этом желтом здании безумия с красными буквами на крыше нас не узнал. Прошли быстро и торопливо до своего поезда. Я первый раз езжу в таком вагоне. Всего два места. Полная свобода. Роскошество. Всего ночь, и утром мы уже в Казани. Проводница обслуживала нас так, как не обслуживают стюардессы в бизнес-классе. Когда поезд поехал по рельсам, Никита принялся изучать ассортимент вагона-ресторана. Я ничего кроме чая с сахаром ничего не могу в рот взять. Меня последние дни очень сильно тошнит. Тревога поселилась в желудке и не проходила. Такое ощущение, что список смертников в окружении Дмитрия поменялся, и теперь по какой-то невероятной причине я встал на первое место. Я просто вышел с купе, решив оглядеться.

В не очень просторном коридоре с красными занавесками на окнах и ковром на полу было очень приятно находится. Поезд ехал беззвучно по этой бесконечно огромной стране. Один раз мы отправились с Екатеринбурга в Уфу на автобусе. Мы все впятером тогда все время в пути не могли оторваться от окон, не веря, какая красота бывает в этой стране. Обычно дальше городов, и то, урывками, не видишь толком. А тут горы, поля и леса. Бесконечно красивая природа. Тысячу километров так по-разному можно преодолеть. Кроме нас было еще пара человек через два купе отсюда. Какое странное слово. Я постараюсь его не забыть. Проводница прекрасно разговаривает на английском. Получилось смешно, когда она решила, что я умею говорить по-казахски, раз у меня казахский паспорт. Я все еще не понимаю этого языка. Русский с татарским дался быстрее, когда рядом хороший учитель. Поинтересовалась, все ли у меня хорошо, сказав, что у меня очень удрученный вид. Не сомневаюсь что это так. Тревога меняет мне выражение лица. Я попросил у нее чай и уселся в коридоре. Я просидел в одиночестве и относительной тишине долгое время. Тут очень хорошо. Особенно когда свет погасили. Яркий месяц светит по окнам. Пахнущий луной свет скрывается где-то в лесу. Я просто стараюсь ни о чем лишнем не думать и не давать своей тревоге еды. Я веду этот дневник чтобы эмоции не сжирали меня. Но писать о том что чувствую первый раз не хочу. Еще бы в поезде так сильно не шатало, я бы написал эти строчки гораздо раньше, чем на середине дороги.

Само купе это просто две мягких полки с матрасами и подушками. Постельное уже было на кровати. Никита сказал, что тут не всегда принято заправлять постельное. Он, видимо, надеялся поспать в отсеке для багажа — он как маленький ребенок залез наверх, и кидался в меня тяжелыми одеялами. Пришлось снова сбежать. Ему однажды надоест бесится, он уснет в ожидании еды. Так и получилось. Когда я вернулся к себе, Никита уже спал, как обычно пуская слюни на подушку. Можно было наконец нормально осмотреться. Тут лежит странный журнал, и, видимо, никто не думал, что на поезде могут ездить иностранцы. Не только Дэвид Боуи готов был ездить поездом по России. Это весело. Особенно когда никто не дергает. Я сжалился над проводницей и попросил ее не обслуживать нас так, и не стараться слишком сильно. Пришлось долго ей объяснять что я еду с маленьким ребенком, который приятного отношения к себе не понимает, а мне неловко, когда передо мной так люди изгаляются. Все же на равных, для чего это надо? Прихватив себе чай, я с трудом дожил до ближайшей станции. Вроде как тут все дублируется на двух языках, но им явно что-то надо сделать с теми, кто говорит объявления. Например, отправить их к логопеду. Я ничего не понял, на каком бы языке не говорили. В четыре утра в полной тишине вышел гулять на большой остановке. Меня попросили не уходить далеко, чтобы я не заблудился. Очень мило с их стороны. Мы едем всего восемь часов, а у меня появилось ощущение, что я превратился в желе. Словно меня до сих пор слегка покачивает, хотя я сижу на лавочке перед поездом.

Не знаю, что мы будем делать, когда приедем в Казань. Никита со своей женой разругался, насколько я понял, и сам Никита этому очень сильно не рад. Рассказать что случилось он мне не захотел. Я не буду настаивать. Он сам потом расскажет, если захочет. Я спросил у Дмитрия, может ли он поделиться ключами. Он живет один дома. Это даже хорошо. Чем меньше людей будет в месте, где я буду обитать, тем лучше для меня. Трещина у меня в руке принесла мне много вреда. Я подвел людей вокруг себя. И вместо того, чтобы не болтать этой рукой, не напрягать ее, Никита потащил меня в другой город. Если меня тут кто-то найдет, это плохо кончится. Я просто побуду рядом с Димой, удостоверюсь что у него все хорошо, и придумаю способ свалить обратно домой. Я очень сильно хочу домой. Меня меньше суток назад оттуда вытащили, а я просто сильно хочу домой. У меня дома чай недопитый. Сюнь и цао. Моя любимая успокаивающая душу лаванда. Она благотворно влияет на психическое состояние и настроение. Прекрасный чай на вечер. Ароматные цветочки нежно-сиреневого цвета, выращенные на лавандовых плантациях. Стефан мне рассказывал про них. Он там бывал. Я тоже хочу. Пока остается только довольствоваться пряным, с легкой горчинкой вкусом и любоваться пляшущими лепестками в заварочном стеклянном чайнике.

Мысли про чай сделали мне грустно. Я решил отправится за чаем уже самостоятельно. Пока дошел, понял, что захотел попить просто воды. Но женщина сказала о том, что пока питьевой воды не будет в ближайшие пару часов, пока этот волшебный котел не вскипит. Сюда ходили чужаки и все выпили. Скорее всего с нами еще Мэйсек едет. Только он мог выпить столько воды за такое короткое время. Она отправила меня в соседний вагон. Я так думал. Получилось, что она отправила меня за приключениями.

Я, покоренный любопытством, сжал в руках кружку, что состояла из двух половинок: одна просто стакан, а вторая металлическая часть напоминала половину кружки без дна (у нее даже название есть, которого я так и не понял) и отправился вперед. Она сказала — ничего сложного, у нас в вагоне дверь открывается с кнопки, а у соседей от ручки. Я прошел по длинному коридору из дверей, стараясь не убиться. Заглянул к себе. Никита уже ужинал, довольно чавкая. Увидев, как меня качает в коридоре, он начал хохотать. Сказал, что за рулем этой дрезины (я думал это поезд, дрезина вроде бы что-то другое) сидит новичок. Начал громко хохотать надо мной, и воскликнул что-то вроде, будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса. Я ничего не понял, но судя по тому, какая истерика его схватила, мне придется пойти одному.

Что же, и не на такие страшные шаги я готов, чтобы добыть себе воды. Пройдя мимо туалетов, я вышел на небольшую площадку с двумя дверьми. Увидел кнопку, и когда дверь отъехала в сторону, я увидел ужас. Меня обдало ледяным ветром. Видимо это место сцепки двух вагонов. Со стороны улицы это не кажется таким жутким. А тут металлические пластины на полу ходили ходуном, и тут было жутко холодно. У меня от страха взмокли руки и я едва не прилип, взявшись за металлическую ручку. Выскочил оттуда и еле закрыл дверь. На ней был заморожен огромный слой снега. Надо спросить будет откуда это взялось. Я открыл уже следующую дверь, и попал в странное место. Тот же самый коридор как и у нас, только там мест было гораздо больше.

Если я напишу, что я пошел по коридору, заваленным телами, это будет жутко, но так по факту и было. Во-первых, было жутко просто от того, что было темно. Два этажа полок, кто-то сбоку спит вдоль коридора, а справа по четыре человека поперек коридора. И так много много слотов (сот? отделов?) вперед. Я уже хотел было сдаться и уйти, потому что мне было очень страшно. Темно. Тут было жарко, как в адовой печке. И все храпят. Котел с водой впереди подсвечивался, словно награда за прохождение пути. Вообще не известно, как я пойду обратно с кипятком весь этот путь. Но пока я продолжал свой путь. Даже мне приходилось пригибаться от свешенных ног и рук. Я отвлекся, увидев на одном из спящих символику моего клуба. Усмехнулся, увидев, что человек проснулся и в ужасе уставился на меня в ответ. Я жестом показал ему молчать и отправился дальше. Я надеюсь, у него все в порядке с сердцем. Это явно не моя привычная среда обитания. Осталось пройти еще три пролета, как передо мной упало тяжелое грузное тело. Я еле сдержался, чтобы не заорать. Тело развалилось поперёк коридора, укрывшись матрасом сверху, и продолжило громко храпеть, благоухая ароматом спиртового разложения. Я с трудом обошел его, и все же добрался до воды.

Уставился на эту штуку, что словно грозно смотрела на меня в ответ. Какие-то краны, градусник, и не одного знакомого слова хоть на каком нибудь языке. Мне сказали что ее нельзя трогать, потому что она горячая. Часть яшкинского общения, застрявшего во мне осколком предложила потрогать чудо-штуку. Я решил это сделать, а потом не знал куда деть руку, которую обжег. Тихонько начал скулить. Напоминание: не общаться больше с Яшкиным и не хватать у него глупых идей. Видимо на мой скулеж вышла проводница. Очаровательная девушка, что выглядела словно школьница в свой униформе. Она так спокойно подошла ко мне, будто поезд стоял на месте, а не трясся как умирающий в припадке. Жестом показала мне поднести кружку и открыла один из кранов. Я смотрел за тем, как стакан быстро наполняется, и до меня дошло, что нас начало еще сильнее мотылять. Она спросила, почему чужак ходит и ворует у нее воду. Я не знал как ответить ей так, чтобы она меня не облила этим кипятком. Я сказал ей на русском (как получилось) что у нас нет воды. Она лишь посмеялась, и, перейдя на мой язык, спросила меня о том, как выглядит моя проводница. Получив описание, стеснительно посмеялась, прикрыв рот рукой. Сказала, что она любит так издеваться над иностранцами.

Я даже не расстроен. Это было весело. Она наполнила мне кружку так, чтобы я смог ее донести. Я спросил у нее, почему у нее на двери наморожен лед. Она сказала о том, что поезд едет третьи сутки с самого крайнего севера, и это еще не сильно много, потому что половина подтаяло. Какие бесстрашные люди работают на этом транспорте. И какие все-таки они интересные. Мы с ней постояли и пообсуждали что происходит. Она сказала, что с детства мечтала стать проводницей. Уважаемо. Я в детстве мечтал стать хоккеистом. Все на своем месте, хоть и навыком левитации, которого мне тоже хотелось в детстве, я не овладел. Ну ничего. Еще времени много. Это хоккей долго осваивать. Всю жизнь учишься, а ничего по факту и не умеешь. Я услышал, что она получает очень маленькую зарплату. Мне стало от этого горестно. Оказывается, у нее обязанность не только двери открывать и чужакам вроде меня в паспорта заглядывать. Она постельное белье раздает, полы моет, бланки заполняет. И все это в этом поганом консервном ведре, которое не умеет ехать ровно. До меня до сих пор не дошло, если мы едем по рельсам, и едем по ровной местности, почему нас так качает, как парус на ветру. Нигде в Европе, даже в Канаде так не мотыляет. Она вручила мне горсть конфет и с богом отправила обратно. Видимо, бог покинул меня сразу, когда я вернулся в темноту этого адового места. Снова обошел тело. Человек в футболке с Автомобилистом продолжал находится в шоке. Я прошел мимо, стараясь не засмеяться и не пролить кипяток, пытаясь совладать с случайными дерганьями пола и падающих на меня стен. Судя по тому, каким я видел Яшкина, он под наркотиками ходит примерно так же, как и я в этом транспорте. Встал перед дверьми, на которых заканчивался вагон. Все. Чуть-чуть осталось. Просто перешагнуть это адово место. Я открыл замороженную дверь, и заскочил на две пластины сверху. Дверь позади меня закрылась, и я остался стоять. Я уставился на дверь с овальным окном, и не понимал что делать. Тут не было кнопки, а выемка на двери ничего мне не дала. Нас продолжало качать. Я слышал скрип колес под собой. Это улица. Это очень холодно. Я заскочил погреться обратно. Через минуту снова занырнул в этот ад, и снова принялся воевать с дверью, которая упорно не пускала меня обратно. До меня спустя три подхода дошло, что видимо тот, кто красил дверь, был не очень аккуратен, и, кроме того, что уляпал все вокруг, так еще и залил краской нужную кнопку. Я все же заскочил к себе. Подошва кроссовок замерзла, пока я скакал туда-сюда, а под нашими туалетами была лужа. Я чуть не упал! Учитывая то, как я растянулся с этой кружкой и начал с ней вальсировать, под аккомпанемент грохота металлических частей — из меня получился бы очень хороший вратарь. Этот транспорт пытается меня убить, я могу куда-нибудь претензию за покушение на убийство написать?

Уже утром, каждый раз, когда я убирал режим полета на телефоне, время скакало туда-сюда. Никита, с утра выглядящий примерно как Мэйсек с перепоя, весь опухший, и ничего не соображающий, сначала пару минут тупил в стол, капая слюнями на штаны, а потом мне объяснил, что поезд проезжает через много регионов. Мы с ним встали у расписания. Первый раз увидел в Никите наличие разума. Он привычно растрепал себе все волосы, видимо, чтобы лучше думалось, и дал мне краткое описание городов, которые знал или про которые от кого-то слышал. Мне понравилось описание Нового Уренгоя: он сказал, что там очень холодно, много снега, потому что это Крайний Север. А еще там по два месяца город не видит солнца, а летом это же солнце не скрывается за горизонт. Хочу теперь там побывать. С его слов поезд просто спускался с самого верха страны, и там везде одно время. А после Екатеринбурга начались странности. Везде разница с Москвой, которая тут основа расчета времени: разница в час была в Удмуртии, а в Башкирии и Пермском крае те же два часа, как и у меня в Екатеринбурге, хотя в Казани, в которую мы направляемся уже шестнадцатый час, время Московское. Странная разбивка на часовые пояса стала для нас темой для разговора в последние три часа. Никите снова притащили завтрак, явно подумав что мы будем есть вдвоем. Но нет — этот парень сжирает еду и за себя, и за меня, я думаю, и за всех своих детей с женой. Наверное его дороже содержать, чем лошадь. Никита мне рассказал про Башкортостан и про его чудесные таежные леса. Я красоту Башкортостана видел в паре красивых нападающих, но об этом как-нибудь в другой раз, ладно? Обсуждение чудес этой республики заняло у нас прилично много времени. Удмуртия для него оказалась республикой, в которой он единственное что знал — это еду. Перепечи? Серьезно? Кто придумывал названия для блюд случайным образом выдергивал буквы из алфавита? Мы на остановке с любопытством изучили то, что предлагала республика в качестве развлечения. Никита захотел там побывать, и сказал, что возьмет меня с собой. Я очень не хочу его расстраивать своими догадками, поэтому не стал спорить и просто согласился, что не против. Лишь бы мои догадки остались просто догадками.

Яшкин положил закладку между страничек, и спрятал дневник под одеяло, решив немного развеяться. На него напала истерика от осознания того, что он читает мысли уже мертвого человека. Он осторожно приоткрыл дверь, прислушавшись. Относительная тишина. Слышались разговоры с комнаты Артура. Он явно со своей девушкой. Дима дошел до кухни. Кратко выглянул. И правда. Аккуратная женская куртка висела сверху на куртке Артура. Дима тяжело вздохнул, и решил себе заварить чая. Он давно не пил просто чай. Поставив кружку, кинул пакетик, и следом пару кусочков сахара. Боль внутри потихоньку утихала. Словно больше не было причин лить слезы. И правда что. Не было. Человека-то уже не вернешь. Он растерянно уставился в окно на настопиздевший ему пейзаж. Все что его останавливало, это то что у него нет паспорта и нет оружия. Хотя, кажется, он был готов убить Ротенберга голыми руками за эту выходку. Сделал несколько глотков сладкого чая. Вкуснятина. Гораздо вкуснее, чем выпивка. Он долил себе кипятка и побрел до спальни. Снова закрыл дверь усевшись на кровать. Положил дневник на сложенные под себя ноги. Прижав телефон к уху, решил позвонить свинье. Читать дневник было больно. Надо сделать паузу. Вдруг разговор с Сашей успокоит его, а то и приведет в чувства. Если Радулов возьмет трубку, он точно расскажет о том, что случилось. Он доверял Саше. Он любил его. Он знал, что любые разговоры про его предательство — ложь. Он не примет другого мнения. Волк как обычно оказался прав — Дима не воспринимает плохих слов в адрес Саши, потому что он давно понял что Саша из себя представляет. Кажется, он немного поторопился, сказав кому-то, что не переживет, если Радулов окажется и правда предателем. Переживет скорее всего. Но думать об этом не было желания. А потом еще и возможности — свинья взяла трубку спустя почти минуту:

— Привет, любимый. — Раздался едва слышный шепот. Дима искренне улыбнулся, и тут же задержал дыхание. Снова слезы. Теперь уже слезы счастья. Приятный, слегка сонный, шепоток голоса его Саши пробудил мурашки по телу. — Проверяешь, умер ли я? Надеялся избавиться от меня?

— Не шути так. — Растерялся Яшкин, и прижался спиной к изголовью, положив под спину подушки, — Как ты?

— Блять. — Радулов взвыл, — Сука. Я помню, сука, что во всех фильмах и прочем говне, которое я смотрел, там все такие простые, прям как ты. — Дима тут же усмехнулся. — Говорят, что когда тебя вырубает одним ударом, ты не успеваешь ничего почувствовать. Вранье. Пиздежь. Ложь. Наглая блядская ложь. — Саша тяжело вздохнул. Судя по звуку он заворочался на кровати, — Каждый блядский день, который я провел в отключке, я чувствовал эту адовую боль которая была невыносимой. И сейчас вот нихуя не легче. Я только надеялся, что я усну и все пройдет. А тут ты звонишь.

— Не знаю. Я ничего не чувствовал. Прости, что разбудил. — Растерялся Дима, — Я так рад, что ты живой. Саша, Вадим попросил меня не говорить никому об этом… — Он замолчал, не зная как подобрать слова. Снова тишина в голове. Как не вовремя. Шмыгнул носом и недовольно завыл. Снова горько начал плакать, уставившись на странички дневника, стараясь не капать на них слезами, — Саша, у нас беда.

— Что случилось? — Осторожно спросил Радулов, — Дима, не плачь, у меня из-за этого сердце болеть начинает. Я каждый раз чувствую, как ты плакать начинаешь. Не надо. Секрет какой? — Яшкин с трудом промычал в согласии, — Блять. Что-то очень поганое. Ты так не плачешь от счастья. Ну добей меня. Что случилось?

— Я все проебал, Саша. Я виноват в том, что тебе так ебнули.

— Нет, не ты. Это плата за то, что я ослушался этого блядского Ромы. Я же сказал, что можно не шифроваться. Я просто сказал, что мне настопиздело с ним воевать, что он может сделать что захочет со мной, но я не стану ему больше уступать. Ну, блять, поплатился вот так. Да и похуй. Анька рассказала мне, что ты теперь капитан. Что ты даже Ладу выиграл. Я горжусь тобой, Димка. Кто бы че не говорил. Ничего ты не проебал. Это моя расплата.

— Ники сказал мне о том, что видел у Ромы в записях, что ты будешь следующим мертвецом. А до этого я утром позвонил Роме. Я уже не помню зачем это сделал. Но ты должен знать одну вещь… Это мой косяк. Я взял и поверил Роме и его блядским словам. А он обманул меня. Саша. У меня к тебе самая поганейшая новость, которую только можно услышать.

— Блять, да что случилось-то? — Искренне удивился Радулов. — Только не начинай рыдать снова. Только понятно говорить начал, а не сопли жевать. Словами через рот. И сначала.

— Сначала я позвонил Роме. И он спросил меня о том, кого я выберу тебя или Кертиса. Он обо всем узнал. И я обо всем знаю. Что вы с Ники просто взяли, сука, и изнасиловали Волка, хотя он явно очень не хотел этого. Никита был против этого. Он даже Ники до этого пару раз за день угрожал, что набьет ему морду, если он тронет его мальчика. Но вам же двоим было плевать. И Ротенберг поставил мне условие, при котором Никита ни о чем не узнает, а тебя не тронут. Я должен был вернуть Никишина в Петербург. И следом за ним отправить Кертиса. — Дима начал горько плакать, — Когда я рассказал об этом Волку, он без раздумий согласился. Сказал, что пойдет на это. Он, сука, даже не подумал над тем, чтобы отказать мне. Я сидел, ревел перед ним, а он просто кивнул и сказал, что поедет. Что туда, видите ли, не умирать едут.

— Да, обычно в Петербург едут не умирать. — тихо сказал Саша, — Значит, когда эти трое поехали, до Екатеринбурга доехали только двое, правильно понимаю? Ну… отправил ты Волка с Ники. И что?

— А то! — Вдруг вскрикнул Дима, — Ты съебался. Я продолжил бухать. Мне было плевать на все эти игрища. Бутылка же рядом. Пить же разрешила нянька. А потом я выхожу из запоя, и узнаю, что тебя Спартак разъебал. Следом за тобой и Ляме прилетело. — Он начал горько плакать. Проплакал тяжело и долго с пару минут, пока не нашлись силы говорить дальше, — Я звоню Бруксу, узнать, ну, вдруг Волчонок уже вернулся домой. А он мне заявляет, что вообще-то Кертис должен быть с нами. До меня сразу дошло, что Кертис так и не вернулся домой, потому что все его вещи у меня дома остались. И ключи, и дневник. Я звоню Роме, узнать причину его выходок. И слышу от него то, что он, сука, стебет меня про то, что когда он напьется, не помнит что говорит. Он попросил Никишина привести «куколку». Блять, как вы можете живого человека игрушкой называть? — Он всхлипнул, — Я слышал твое «Барби» в мой адрес. Ладно. Я не против. Мне плевать. Я как та собака, уже на все отзываюсь, только ногами меня не пиздите. Я услышал, как пришел Кертис. И Рома сказал, что если я расскажу какой-нибудь секрет Волка, он его отпустит. И дал мне время подумать.

— У тебя, я полагаю, достаточно его тайн? — Осторожно спросил Радулов, — Я, кажется, понимаю, чем все закончилось. Пиздец. Только не говори мне…

— Он позвонил мне среди ночи. И дал послушать их последний разговор. Рома сказал о том, что все перед ним испугались и сдались. Что даже ты, великий Тасманский Дьявол, опустил меч, признав, что не готов к бою с этим драконом. Что все в чем-то сдались и опустили перед ним головы. Но я слышал как Кертис уверенно с ним разговаривает. Я могу тебе поклясться, что я слышал, как он без страха говорит о том, что Рома может рассказать все его секреты. И я слышал, как Рому это начало бесить. Чтобы он не озвучивал в слух, все те секреты, которые знают, не знаю, четверо людей на весь свет, станут известны всем, но Кертис упорно говорил, что не боится, что об этом все узнают и его тоже не боится.

— Рома поступал со мной точно так же. Я тоже оказался в его кабинете в Петербурге на личном разговоре, Дима. Он со всеми так поступает. — Растерянно сказал Саша, — Однажды он просто назвал то, что я не ожидал, что кто-то знает. Я знал, что никто не мог узнать об этом. Да. Я сдался. Я испугался его. Я отступил. Надеялся, что обману его. И у меня это почти получилось. А… там серьезные тайны были?

— Очень сильно. — Прошептал Дима, — Что раньше Волк тоже был таким же как и я, кто спит с другими за деньги. Что он… убил человека, в попытке защитить себя. Он не побоялся, что Рома завалит его и выебет прямо в этом поганом кабинете. О том, что Кертис только четыре раза в жизни плакал от боли. Ты понимаешь? Он ничего не испугался. И это Рому выбесило. Я полагаю, что он озвучил все, что знал. Но Кертис все равно сказал о том, что не боится его. А потом вообще заявил, что устал с ним разговаривать. Я думаю, он его этим спровоцировал. Я услышал, как Рома открыл сейф. Я много раз видел содержимое этого сейфа, но пистолета там никогда не было. — Дима расплакался, не в силах закончить рассказ. Пауза провисела еще некоторое время.

— Он… — Саша очень осторожно начал говорить, — ты хочешь сказать, что Ротенберг убил Кертиса?

— Да! — Вскрикнул Дима, — Да! Из-за меня! Мы лишились его из-за меня!

Повисла долгая пауза. Яшкин продолжил громко рыдать, откинув телефон в сторону и уткнувшись мордой в мягкую ткань футболки. С другой стороны стояла тишина. Дима зажмурился, с трудом найдя в себе силы перестать плакать. Сделал несколько глотков горячего сладкого чая. Набрызгав духами мокрую ткань футболки, уткнулся в нее, жадно вдыхая аромат. Сосна. Еще один вдох. Дыхание успокаивается. Земляника. Еще один. Слезы заканчиваются. Ладан. Истерика утихает.

— Пиздец. Вот что Аня так долго с Лизой разговаривала. Она сказала, что на Никиту среди ночи напала какая-то истерика. Как…психоз? Он мирно спал с детьми в обнимку, а потом подскочил с кровати, и, со слов Лизы, начал орать, словно его кипятком облили. Впал в истерику… — Саша растерялся, — А я думал у меня мозги двинулись на тебе, что я чувствую когда тебе плохо так же, как и когда плохо Ане. Я не знаю. По-моему девки так и не успокоили его. Лиза сказала ему психбригаду вызовет. Надо будет завтра поинтересоваться как он.

— Кертис сказал, что Никита почувствует, попадет Рома по нему или промажет. А разговаривали мы где-то с двенадцати до часу. Сань, я не знаю что нам делать. Вадим сказал о том, чтобы я никому об этом не говорил.

— Никому не говори. Раз никто не знает куда он делся, значит у нас есть небольшое время на маневр.

— Но Брукс со Стефаном знают, что его дома нет. И ему скоро гипс снимать и возвращаться на игру. Кертис, вроде бы, говорил о том, что где-то в районе двадцатого числа.

— Так уже семнадцатое стало. — Саша шумно вздохнул, — Блять. Ладно. Совсем небольшое время. Шипа прав. Надо осторожнее с этим быть. Широков ебанется, если с этим придурком что-то случится. Опять же… у нас же с ними последняя игра должна быть двадцать четвертого числа. А уже семнадцатое. Сука. Еще и опять мы на их пути попались. Я ебал это все…

— Я не могу поверить в то, что его больше нет. — Отстраненно сказал Дима, уставившись в странички дневника, — Я сижу читаю его дневник сейчас, ты знаешь, ощущение, словно он сейчас придет и даст мне пизды за это.

— Ты читаешь его дневник? — Удивился Радулов, — А совесть у тебя есть? У меня Аня даже не смеет к пацанам в комнаты заглядывать, хотя я видел, как средний тоже ведет что-то типа этого дневника. Аня сказала что личное должно оставаться личным, иначе когда они подрастут, мы их потом уже не удержим. Я понимаю, что он уже не возмутится, но ты бы…

— Ты меня не остановишь. — Прошептал Дима. — Я потерял близкого человека. И чуть не потерял тебя из-за собственной выходки. Из-за того что поверил, блять, Ротенбергу. Я думаю Никита не успокоится. Я помню, как его забирало от небольшого обвинения. А сейчас-то тем более. Я думаю, Саша, никто из нас троих не думал, чем обернется то заигрывание с ними. Я уже даже не помню когда оно было.

— Я даже и не думал, что этим все кончится. — Растерялся Саша, — Пиздец. Если Рома ушел на ту стадию, где убивает людей, чтобы разъебать тебя, тогда до последней игры со СКА дотянете только вы вдвоем.

— Ники сказал, что он готовится к этой игре во всю. Что даже если я откажусь играть по счету проебать так же в сухую, он сделает все, чтобы выиграть.

— Надо подумать. Мне кажется, что проще уломать тренерский штаб и наших «воров» за спинами проебать столько, сколько они захотят. Похуй, даже если они нам по семнадцать шайб заебенят. Просто похуй. Это ушло за все нормальные рамки. — Радулов хмыкнул, — Я тут полежу еще пару дней, и вернусь в Казань.

— Ты ебанулся?! — Искренне возмутился Дима, отведя руку с футболкой в сторону, — У тебя же с головой не ладно. Ты будешь там лежать столько, сколько врачи скажут. Ахуел? Выскакивает он. Я сейчас Ане позвоню, она тебя наручниками к этой койке пристегнет к этой ебучей Москве.