¹⁰ Сердце к сердцу (2/2)

Расплакаться бы от усталости и ужаса, да слёзы не текут. Внутри не осталось ничего, кроме громадной дыры. Алхимик любезно добавил ещё одну – сквозную. Тэхёну не больно, не грустно, не противно. Ему… никак. Пусто. Он вдруг стал похож на чистокровных эльфов-паладинов, у которых слишком ограниченный эмоциональный диапазон. Чуть ли не до равнодушного отношения ко всему, что не касается защиты правителя и Киль'Тераса.

Как много сил понадобилось для того, чтобы что-то построить. И как мало нужно для того, чтобы безвозвратно рассыпаться.

Когда-то Чонгук говорил, что нужно избавляться от своих слабостей. Таков закон. А слабостью Тэхёна стал один человек. И его жестокость проявляется не только в насильственных действиях. Он режет словами, вскрывает душу и, к сожалению, не накладывает швы после своей сложной операции.

Кровоизлияние неизбежно, как и смерть пациента на хирургическом столе. Лекарь оказался самозванцем.

Паладин ступает по каменной дороге, думая, что этой ночью обязательно перережет Чонгуку горло.

⚔️⚔️⚔️

Алхимик не хотел отсечь себе язык или вернуть время вспять, но лицо Тэхёна не выходило из головы до самого вечера, пока Чонгук скитался по площади, осматривая территорию, или сидел возле костра и готовил рыбу, пойманную в реке. А этот взгляд золотых глаз… Там сгущалось нечто новое. То ли безмерная злость, то ли разочарование, то ли всё и сразу. Теперь не разберёшь. Чонгук затронул что-то запретное, надрезал и без того свежевскрытую рану, а извиниться… забыл. Не его репертуар.

Тем не менее, такова основа нынешней жизни: приходится быть сильным, не делить выживших на расы и титулы, оставлять все свои «не могу» и «не хочу» до лучших времён, если те когда-нибудь наступят. Заражён – будешь убит. Не укушен – повезло, встретишь ещё один рассвет. Никаких «но» не может быть. Чонгук знает, что Тэхён обязательно справится, переварит случившееся и станет собой, а не продолжит оставаться беспокойным духом, что почти весь день не выходит из храма королевы.

Алхимик даже себе не планирует признаваться в том, что он опасается потерять то, чего у него, по сути, нет – Тэхёна. Не хочется копать могилу для этого смелого парня, влезающего в любой кромешный ад ради каких-то внутренних установок. Чонгука выбивает из относительно устойчивого равновесия стремление оградить паладина от смертельных опасностей. Поэтому алхимик действует как привык: радикально и бесцеременно. Он проникнет в чужое сознание, если понадобится, изломает всё вдоль и поперёк, чтобы напомнить о том, что нельзя опускать меч перед реальной угрозой. И не так важно, какой противник находится на расстоянии вытянутой руки.

А Тэхён ни в чём таком не нуждается. Ему необходимы не наставления, перемешанные со словами, произнесёнными резко, но во благо, а понимание и немного нежности. С остальными проблемами он разберётся. По крайней мере, паладин постарается справиться со всеми невзгодами самостоятельно. Как его и учили с детства.

Конечно, парня можно понять: все эльфы связаны между собой невидимыми нитями, словно для душевной близости не нужны родственные связи, долгое общение или, как минимум, личные встречи. Чонгука эти эльфийские особенности не волнуют. Придётся убить всех живых существ в округе – значит, так тому и быть. И главной причиной настолько безразличного отношения является не чёрствость полумёртвой души, а… Тэхён. Его безопасность – наивысший приоритет с недавних пор. Нельзя пожертвовать своей гордостью, переписать некоторые принципы, поцеловать самое уникальное создание, а после просто стоять и смотреть на то, как какая-нибудь кровожадная тварь съедает его заживо. Чонгук не разрешит даже демонам прошлого, настоящего и будущего поглотить свет Тэхёна. Есть вероятность, что эту задачу он планирует выполнить сам.

Середина осени окрасила зелёные листья деревьев в оранжевые оттенки. Ветер стал более промозглым, иногда пронизывающим до костей, но алхимик редко замерзал из-за повышенной температуры тела.

Несмотря на обречённость мира, происходящий в королевствах хаос, природа всегда радовала прекрасными и не однообразными пейзажами. Если закрыть глаза на куски разорванных тел под ногами и снующих повсюду обращённых, то можно сказать, что всё не так уж и плохо.

Хосок, будучи совсем юным, говорил, что этот сезон – время для уныния, дождей и горячего чая, а Чонгуку была по душе такая атмосфера и более поздняя осень. Мужчина часто выходил из лаборатории ближе к вечеру, брал с собой маму и младшего брата на прогулку, чтобы размять мышцы и просто развеяться. Они бродили по улицам столицы, осматривали новые заведения, которые только-только открылись, покупали продукты на рынке, заглядывали в любимое место Хосока, что до самой эпидемии пользовалось популярностью и называлось «Сладкая лавка Анайи». Там же оставались заработанные за день монеты и просьбы Чонгука не съедать за один вечер все кондитерские изделия… Хосок слова старшего брата пропускал мимо ушей.

Тосковать по прежней жизни – это вполне нормально. Особенно с учётом того, что в жуткой реальности ничего хорошего не сохранилось. Где-то в прошлом остались уютные ужины в кругу семьи, роскошь, дорогие одежды, дальние странствия с Иллиамом, эксперименты с Чимином и крепкие объятия Элуны.

Чонгук, поднявшись по невысоким ступеням, останавливается напротив массивных каменных дверей, украшенных резьбой и загадочными символами. Сжимает кулаки, вспоминая о матери и её восторге, когда она увидела храм Солнца и Луны. Четыре года назад, ещё до Арадора, семья и товарищи алхимика жили в Хел'Норсе. Естественно, пройти мимо такого величественного места они не могли. А ныне рядом с Чонгуком нет ни Элуны и Хосока, ни Чимина и Иллиама. Зато есть тот, к кому притягивает так, что невозможно сопротивляться. Наверняка сидит где-то одно чудо, злится, возмущается вслух и проклинает день, когда встретил Чонгука.

Ничего нового.

Внутри храма королевы настолько тихо, что слышно каждый шорох и шаг алхимика. Здесь царит особая атмосфера. Когда-то это место было средоточием святости и магии, но с течением времени всё изменилось. Гладкие стены из белоснежного мрамора, что разделяют храм на несколько помещений, и высокие арочные потолки потускнели. Цветные росписи, рассказывающие историю эльфийского народа, стали менее яркими. Некому проводить ритуалы и поддерживать храм Солнца и Луны в хорошем состоянии. Постепенно стираются старинные письмена и образы эльфов, исчезают нарисованные леса, поля и горы, появляется плесень и паутина. Пол покрывается мелкими трещинами, большие витражи загрязняются всё сильнее. Увядает надежда на возрождение былого величия. Впрочем, такая же ситуация и с разрушенным миром.

В конце самого просторного помещения расположен большой алтарь прямоугольной формы, выполненный из цельного куска мрамора, а по бокам, возле стен, – то, что напоминает ступени, на которых, скорее всего, восседали эльфы во время своих ритуалов. Если подойти немного ближе к алтарю, то появится возможность разглядеть непонятные статуэтки и сосуды, а также мелкие детали на камне: многочисленные звёзды – посредине, Солнце и Луну – по краям, эльфийскую письменность – по всей поверхности. А рядом стоит неотвратимая погибель алхимика и листает какую-то священную для его расы книгу.

Тэхён снял кожаные доспехи, поэтому сейчас он облачён в гербовую накидку, от которой парень ни в какую не хочет избавляться, и слегка облегающие штаны из прочной чёрной ткани. Чистые, не затёртые до дыр, ведь присвоены совсем недавно – в борделе.

Чонгук убирает с плеча тканевую сумку, найденную там же, где и штаны, оставляет её и своё оружие на одной из ступеней и неспешно приближается к Тэхёну, чтобы обнять его со спины и уткнуться наглым носом в чужую шею. Они целый день не разговаривали, ни разу не пересекались, отходя после утреннего происшествия.

Тосковал…

— Не трогай меня, — Тэхён слабо дёргает плечами и пытается отодвинуться от Чонгука, плотно прижимающегося к его телу.

Алхимик, не отстраняясь ни на миллиметр, молча гладит бока паладина. Упивается такой долгожданной близостью. Довольно побегов друг от друга, отрицания чувств и подавления эмоций. Это утомительно и больше не имеет ни малейшего смысла. Мужчина обжигает дыханием эльфийское ушко, там же оставляет единственный поцелуй, чертит кончиком носа на бледной коже неизвестные узоры и слышит громкий выдох Тэхёна. Знает, что парню это очень нравится. Буквально вчера выяснили.

— Ты оглох? Отпусти, — не перестаёт настаивать на своём.

— Не отпущу.

Похоже на приговор.

Тэхён, поддавшись негативным эмоциям, берёт лежащий на алтаре кинжал Чонгука, разворачивается в кольце рук и так внезапно оставляет кровоточающую полосу на щеке алхимика, что тот успевает лишь немного удивиться, а не что-то предпринять.

— Я не для этого тебе отдал его, — Чонгук вытирает пальцами кровь, ощущая, как царапина начинает постепенно затягиваться.

— Попросил же не трогать меня! Зачем ты ко мне прицепился? Исчезни. Уйди из моей головы и жизни, оставь в покое, — паладин чувствует себя таким жалким перед обычным человеком. Пустота предсказуемо заполнилась странной моральной болью. Он трясётся от накопленных переживаний сильнее, чем осенний лист на ветру, но при этом довольно-таки уверенно приставляет кинжал к шее хмыкнувшего Чонгука.

— И что ты хочешь сделать, Тэхён?

— Перерезать тебе горло.

Парень не верит, что говорит это вслух или допускает мысль об этом. Не верит, что они дожили до такого. От мимолётной радости и ограниченной нежности до «перерезать тебе горло». Разве это нормально? Навряд ли. Подобных вещей никогда не должно происходить. Ни при каких обстоятельствах. Оба это понимают. Просто… не суждено быть вместе, не дано осчастливить друг друга. Только раз за разом калечить души. От осознания их ситуации паладину ещё больнее.

— Если бы ты действительно планировал убить меня, я бы давно перестал дышать. Убери кинжал.

— Нет.

— Убери, — не переживая за собственную жизнь, Чонгук наклоняется вперёд, поближе к лицу Тэхёна, из-за чего острое лезвие разрезает кожу алхимика. Не до сонных артерий, сосудов или глотки. Кинжал немного задел мышцы и сухожилия, но этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы паладин отпрянул назад, сильно ударившись поясницей об алтарь, и отбросил холодное оружие куда-то на пол… Явно не на шутку испугался. Себя. И за Чонгука.

У Тэхёна сердце стучит с такой сумасшедшей скоростью, что этот глупый орган вот-вот переломает все рёбра и выскочит из груди. Ну и пусть… У него новый диагноз – больная влюблённость, не подлежащая лечению. Мир кружится, всё внимание концентрируется на шее Чонгука, которую он своими же руками только что ранил. Что с ними не так? Сколько можно страдать и ругаться… Все эти колебания эмоций не доведут до добра, а погубят обоих.

Почему именно алхимик проник в голову паладина и, видимо, куда-то глубже? Не всегда получается отыскать или объяснить основную причину. Потому что никто из выживших не он. Каким бы Чонгук ни был, что бы ни происходило, мужчина навсегда останется для Тэхёна особенным человеком. Тем, кто украл его первый поцелуй, весь здравый смысл и кусочек души. Паладин головой осознаёт, что боится не принадлежать самому себе, быть слабым, никчёмным, уязвимым. Просит не отталкивать, а сам поступает аналогично. А другая его часть, та, которая отвечает за сердце, тянется к алхимику, мечтает любить и быть любимым. Пускай не «долго и счастливо», но «безмерно и взаимно». Даже если им не суждено прожить вместе маленькую бесконечность. Даже если кто-то из них завтра умрёт…

Чонгук вдруг замечает, что у паладина дрожит нижняя губа, а в уголках красивых глаз скапливается влага… Неожиданно как для Тэхёна, так и для алхимика. Вот это, по правде, неприятнее, чем задетые мышцы да сухожилия. Пустяки! У Чонгука перед глазами гаснет вечное солнце – это гораздо хуже.

— Я в порядке, не беспокойся, всё быстро заживёт. Пойдёшь ко мне? — взгляд мужчины смягчается, когда Тэхён трижды кивает. Алхимик тут же усаживает парня на алтарь, традиционно устраивается между его ног, гладит поясницу, будто это поможет отнять боль после удара, и слабо улыбается, чувствуя холодный нос на своей коже. Не там, где повреждена шея, а немного левее, ближе к ключице. — Я в порядке, — как мантру повторяет. — Ты умеешь меня удивить.

— А ты… невыносимый, — и ластится к человеку, которого несколько минут назад желал прикончить. Противоречие – главная составляющая их непонятных отношений. — Никогда не прислушиваешься к моим просьбам, вечно поступаешь так, как хочешь.

— Послушай меня, — Чонгук, что не перестаёт шокировать паладина, не устраивает скандал, не сердится на Тэхёна за необдуманный поступок, а просто плавно водит ладонями по его бёдрам, таким способом успокаивая. — Твоя жизнь важна. Бесценна. Однажды ты проявишь слабость, после чего кому-то из близких придётся соскребать твои органы с земли. Плевать на то, кем обращённые были раньше. Сейчас они не больше чем угроза. А угрозы принято устранять. Я пытался донести это до тебя слишком… резко, но каждое моё слово и действие нацелены на то, чтобы напомнить тебе о том, что безопасности не существует. У тебя нет выбора. Эльф, человек, дворф – без разницы. Нужно убить. Ты умный парень, сам всё прекрасно знаешь, — тихо шипит от неприятных ощущений, когда любопытный Тэхён, желающий проверить состояние шеи, случайно задевает пальцем место, что всё ещё кровоточит, и уже появившуюся кое-где тонкую корку. — Мы только учимся понимать друг друга. Мне сложно это признавать и озвучивать, но я не хотел бы потерять…

— Меня? — заканчивает за Чонгука, сухо усмехнувшись.

— Тебя.

Потерять и не обрести пугающее «мы» вместо одиноких «ты» и «я».

Очередной взрыв сверхновой звезды происходит точно не в космическом пространстве, а в храме Солнца и Луны. Что-то под кожей Тэхёна рвётся наружу. Сердце? Ох, этот глупый орган не даёт ему покоя. Ладони почти зудят от желания прижать Чонгука к себе вплотную. Впитать бы каждую эмоцию, все пронзительные взгляды, жар чужого тела, силу, своеобразную заботу и «не хотел бы потерять», а взамен предложить всего себя.

— Пока проветривал голову в саду, нашёл кое-что для тебя, — Чонгук отходит к своим вещам, а через мгновение возвращается к паладину с маленьким оранжево-красным растением. — Это огнецвет. Потрясающе выглядит, не так ли? Яркий, завораживающий, — тянется к парню, оставляя красивый цветок там, где он обязан быть – в волосах Тэхёна. — Использовался мной ещё в лаборатории, когда я создавал настои. Ничего мудрёного, зато дорогостоящее удовольствие. Прибыльное – для меня. Отравит, если в сосуде будет большая концентрация огнецвета и ещё нескольких реагентов, но абсолютно безопасен, если просто сорван и подарен тому, кто заслуживает получать не только сумеречные жасмины, — берёт руку Тэхёна и прижимается губами к тыльной стороне его ладони. — Мне жаль, что в твоей жизни появился именно я, — покрывает короткими поцелуями костяшки, глядя в глаза паладина, а тот не моргает и не дышит, боясь пропустить что-то важное. — Не могу отпустить тебя. Не получается уйти и оставить в прошлом. Мы с тобой будто прокляты, ты так не считаешь? Обречены задевать друг друга, но всегда вновь сталкиваться, так как чувствуем губительное притяжение.

Тэхёну предначертано задохнуться в руках Чонгука. Умереть от того, что алхимик, не дождавшись ответа и вконец потеряв разум, оттягивает ворот гербовой накидки и целует плечо, что пострадало по его вине в Терагоре. Он безмолвно извиняется за шрам. За то, что ранил. За то, что избегал. За поведение и свой характер, из-за которого паладин натерпелся сполна. Оба провинились, поступали так, как не стоит вести себя с тем, кто тебе небезразличен. Ошибались, отравляли друг друга, были в разлуке многие дни, оставались наедине со своими мыслями, чтобы в конечном итоге сделать вывод: им порознь нельзя. Не получается.

И никто больше не отрицает правду.

А ещё… Тэхён убеждается в том, что в алхимике нет и никогда не было ничего святого. Мужчина сбрасывает всё лишнее на пол, обхватывает ладонями талию паладина и укладывает его спиной на алтарь. Сам, конечно же, оказывается сверху, раздвигает коленом чужие ноги и, устроившись поудобнее, прижимается своим телом к телу Тэхёна.

Дежавю.

Окончательно свихнуться и, лёжа на камне, осыпать поцелуями прекрасное лицо, сжимая одной рукой бедро паладина, – не самое лучшее и удобное решение, но выбирать не приходится. Шея не восстановилась, ещё не засохшая кровь пачкает их одежду, но Чонгука это не беспокоит.

— Ответишь что-нибудь, Тэхён? — хриплым шёпотом в приоткрытые губы. — Не молчи. Говори со мной. Говори на все темы, рассказывай мне о себе, о своих мечтах и жизни в замке. Не теряй из-за меня настоящего себя. Снова часто улыбайся и будь самым болтливым полукровкой. Хочу слышать твой голос. Вечность. На меньшее я, как недавно выяснилось, не согласен.

Вместе рассыпаются от сказанных слов. Чонгук впервые так откровенен с собой и паладином. Это же… начало чего-то значимого. Или разрушительный конец?

— Я думал, что тебя утомила моя чрезмерная активность. Ты вёл себя так отстранённо после вчерашнего.

— Понадобилось время. Тяжело чувствовать что-то к тебе и каким-то образом это проявлять, ведь я прожил немало лет с другими взглядами на отношения. Перекроить себя за один вечер мне никак не удастся, даже при всём желании, — целует паладина в уголок губ, открыто забавляясь от того, что его глаза так похожи на фарфоровые блюдца. — Разве я не говорил тебе о том, что мне нравится слушать тебя?

— Говорил…

И сегодня сказал столько всего, словно копил в себе все эти запутанные мысли ещё с первой встречи в Терагоре. У Тэхёна от искренности Чонгука участился пульс, стёрлось «тяжело», оставив в голове лишь «чувствовать что-то к тебе». Алхимик чувствует. Это не изменит пережитое, не перечеркнёт плохие воспоминания, но позволит создать общее «здесь и сейчас».

Счастливое ли?

Тэхён сглатывает вязкую слюну, когда чёрные глаза заглядывают в его душу. Руки Чонгука проникают под гербовую накидку и начинают нарочито медленно гладить торс, пересчитывать рёбра, несильно тискать бока. Трогать везде, где ему только заблагорассудится. Поглощать свет и вызывать судорожные вздохи.

Сводить с ума.

— Что ты творишь? Мы же в храме…

У мужчины после откровений игривый настрой. И скрывать он это не намерен, быть сдержанным – тем более.

— Позволь уточнить, — сжимает между своих пальцев сосок Тэхёна и прислушивается к непроизвольному полустону, который тот так старался сдержать. — Это должно меня остановить?

— Ну… да? Было бы здорово, если бы ты перестал осквернять священное место. К тому же, мы ругались, я ранил тебя, ты разговаривал, а потом просто взял и…

— Не расслышал, повтори, — дразнится, продолжает играться с ареолой и осторожно кусать мочку. У Тэхёна уши более чувствительные, чем у людей, поэтому реакция на столь интимное действие почти молниеносная. Паладин, закусив нижнюю губу, блаженно мычит и прикрывает глаза, позволяя вытворять с собой… всякое. — Что мне не нужно делать?

— У нас, если ты забыл, серьёзный разговор, — вполголоса бормочет Тэхён, когда алхимик оставляет слабый укус на его щеке. — Да что с тобой происходит…

— Могу предположить, что я обезумел. А справляться с последствиями придётся не только мне.

Для Тэхёна не является тайной то, что у Чонгука слишком требовательные губы. И в нём нет ни капли смущения. Этот поцелуй сильно отличается от первого: он более напористый и горячий. Паладин ещё прошлой ночью научился неплохо целоваться, так что теперь его не выбивает из колеи то, что алхимик сплетает их языки.

Целый мир словно замирает. Для человека и эльфа нет ни смерти, ни жестокости. Там, за пределами этого священного места, кто-то гибнет, кого-то съедают, но здесь, в данном помещении, всё это так несущественно. Храм королевы полон рваных вздохов. И чувственности. Она настолько необузданная, что Чонгук не может перестать трогать Тэхёна, поглаживать крепкое тело и уделять побольше внимания своей главной слабости – его ногам. Оторваться от пухлых губ тоже не представляется возможным. Он наклоняет голову, углубляя поцелуй, и едва сдерживается от желания толкнуться бёдрами вперёд.

Алхимик даёт волю рукам, поочерёдно ласкает пальцами соски, точно издеваясь над неопытным парнем, готовым спятить прямо на алтаре от жадных прикосновений, и бесстыдно вылизывает рот Тэхёна, шепча между бесконечными поцелуями: «Умеешь быть послушным мальчиком, когда захочешь». А паладину не хватает воздуха… У него рябит под прикрытыми веками, когда Чонгук так вкрадчиво говорит это и целует до помутнения рассудка, намереваясь в качестве извинений, наверное, заласкать свою неотвратимую погибель до смерти.

Чонгук не использует грубую силу, когда в его руках находится Тэхён. Это не требуется. С паладином хочется попробовать без принуждения и аккуратно. Так, чтобы тот не трескался, а исцелялся. Чтобы не страдал, а испытывал такое удовольствие, что сил на споры у него не оставалось. Они, не умея доверять и правильно реагировать на привязанность, натворили много ошибок. Избегали друг друга вместо того, чтобы научиться беседовать о важном, делиться сумбурными мыслями и смешанными чувствами, но это можно постараться исправить.

Алхимик желает ощущать под своими ладонями каждую кость и каждый позвонок, слышать любой вздох, планирует доставлять наслаждение, а в процессе осознавать, что этот парень принадлежит ему. Не как коллекционная вещица, которую он раньше повыгоднее продал бы. Тэхён – что-то, что никогда не имело цены. Кто-то уникальный для Чонгука. Кто-то, кого он постарается не разбить.

Чонгук пропадает от настолько опасной близости, целует паладина так долго, что их губы опухают. А когда дышать становится тяжелее и приходится отстраниться ради глотка воздуха, на коже Тэхёна расцветают красные следы. Их не так много, как хотелось бы, но этого хватает для внутреннего удовлетворения.

Паладин тоже не скупится на нежность. Поглаживает широкую спину Чонгука, учится целоваться ещё лучше, игриво кусается в ответ, повторяя чужие действия, водит кончиками пальцев по шее и беспокоится, часто спрашивая: «Нелтарион, тебе же не больно? Правда-правда?»

Сладко.

Приятно.

Необходимо.

Таким образом реагирует что-то обугленное в грудной клетке на «моё», промелькнувшее где-то в сознании алхимика.

Возможно, они пожалеют о том, что когда-то сблизились и допустили столкновение противоположных вселенных. Возможно, вместе взлетят в небо и всё-таки разобьются. Но это будет позже, в далёком будущем, а сейчас Чонгук оставляет менее пылкий поцелуй на щеке паладина и пытается успокоиться, внедрить в свою голову железное «нельзя», чтобы не пойти на поводу у собственного влечения, что даёт о себе знать в нижнем белье, и не пересечь дозволенные границы. Тэхён к этому пока что не готов.

Как интересно получается. Чонгук не помнит чужие лица. Всё размыто пролитой кровью и стёрто временем. Все убитые выжившие или обращённые – разложившиеся безликие трупы, ненужные воспоминания. Но алхимик точно знает, что никогда не забудет Тэхёна. Отныне это будет новой аксиомой, вырезанной поверх, как оказалось, не сгнившего сердца. Чонгук каждую улыбку паладина впитает, всё тепло отнимет и, если повезёт, не станет для него отравой.

В этом проклятом мирке тотальный дефицит счастья, и алхимик постарается подарить Тэхёну хотя бы крупицу чего-то светлого, ведь вечное солнце ни в коем случае не должно угаснуть.

С этими мыслями Чонгук мирно засыпает, в первый раз за долгое время почувствовав себя живым.

А просыпается он в тот момент, когда слышит лязг мечей…