Диссонанс (1/2)

Тоха курит на балконе. Откуда у них в деревенском доме балконы — Ромка не знает. Хлопая дверью, он беспрекословно встаёт напротив. Озлобленно. С претензией.

Тоха курит его сигареты. Ещё бы, раскулачил в свою пользу больше пяти пачек. Хорошо устроился.

Но едкий дым так непривычно несвойственен ему. Как и глубокие затяжки, скуривающие враз полсигареты.

«На», — не глядя, пихает в грудь Антон. Рефлекторно Ромка тянется к солнечному сплетению, ухватывая листок. Антон снова отворачивается. Тени на лице такие болезненные, круги под глазами все глубже, а белки давно отдают краснотой.

Рома хмурится. Опускает глаза на рисунок.

Рисунок его. Будто сейчас. Такого же хмурящегося, со сжатой челюстью и взглядом тяжёлым куда-то мимо.

«Бля, я злой какой-то. Куда пялюсь так?»

«Стакан водки надо было б пририсовать, было бы реалистичнее», — еле видно усмехается Антон, с силой выдыхая дым.

«Че? Да мне вообще на водку насрать. Если б нравилась, я бы другими глазами смотрел».

«Разве? — Антон вскидывает бровь, опуская руку с сигаретой. — На меня ты именно так и смотришь».

«С чего ты взял, что ты мне...?!» — Ромка задыхается, хотелось бы, чтобы от негодования. Приподнимаясь на цыпочках, Антон касается его губ своими, холодными, сухими, как бумага в его руках. И сердце пускается в сумасшедший пляс, что мыслей от рокота не слышно.

И сразу как-то всё равно становится на подъебы. Какое-то спокойствие охватывает мозг, спокойствие в эйфории. Почему так легко и хорошо его целовать?

«Не знаю», — будто сокрушаясь, качает головой Антон, отстраняясь. Улыбается осторожно, обхватывая ладонями лицо. Рома подвисает конкретно, пытаясь сообразить хоть что-то. Пока в губы не прилетает что-то липкое, теплое.

«Лучше бы ты молчал, — голос обретает знакомые стальные нотки. Антон отстраняется, смеряя уничижительным взглядом. — Что за жалкие попытки понравиться? Ты — пройденный этап, Пятифанов. Харе тащиться неотрезанной пуповиной. Будь мужиком, обруби все сам».

Рома мотает головой, пытаясь поднять тяжёлые руки. Ориентация не приходит, он не может понять, где верх, а где низ. Губы склеивает пластырь крестом, что не разомкнешь, не ответишь. Но Антон и так видит все в его глазах. Не отрываясь взглядом, разочарованно качает головой.

«Тебе же хуже».

Вздох, тяжёлый, надрывный.

Он хватает первое попавшееся под руку, притягивая. Хрипит, шаря безумным взглядом.

Как же хуево. Там, во сне, было так хорошо. А здесь одна лишь подвешенность с холодным Петровым и нелогичной, скручивающейся во внутренностях, виной.

Как же хуево.

— Эй, эй, братан, остынь! Ромыч, приди в себя-на, это Бяша, ну.

Бяша трясет его за плечо, но когда видит, что Ромка за живот хватается, тотчас перестает. Бережно помогает согнуться над унитазом, похлопывая по спине.

— Вот-вот, хорошо... Ща все говно выйдет, мы водички пойдем выпьем... Пей вот это пока... Не дергайся, ну! Этих сучар всех за водку паленую на том свете в котлах зажарят-на.

— В котлах варят... Долбаеб... — сипит Ромка, снова сгибаясь над унитазом.

— Да-да, давайте подискуссируем над лексическим значением слов-на... Блюй, давай, чтоб все из тебя вышло.

— Хорошо Тоха не пил почти, — тянет Пятифанов, вытирая рот рукавом. На пару минут его отпустило: и в глазах плыть перестало, и живот нескончаемо крутить тоже.

— Да-а, он точно трезвый, как стёклышко! Такие перлы пел нашей хозяйке, даже у меня уши в трубочку скрутились. Чето вроде, он к ней со всех душой и дружбой, а она так хуево с нами, друзьями его-на, обращается. И водка — говно, и интеллигенты эти — хуйня из под ногтя, кроме гордости, что в универе учатся, нет ничего.

— С хуя ли... Так запизделся? — Рома тяжело переворачивается, садясь под унитаз. Бяша с готовностью опускается на пол с вместе ним.

— Да срались они полвечера из-за Глеба, эт брат ее. А потом такие подробности, Ромыч, всплыли... Помнишь того мудилу, что ты чуть ножом не пришил? — Ромка хмуро кивает, сглатывая густую слюну. Того мудозвона, на которого указал весь в синяках, Антон, помнить он будет долго. — Там вроде она ключ от комнаты дала. Чтоб он Антоху того... Ну чел же повернут на нем был. А Светка потом ещё месяц хвасталась степухой повышенной. Притом, что наш отличник Тоха две четверки залутал. То ли подкупили преподов, то ли тот хуй ей за неделю проект сварганил. На отлично.

— Пиздец, — ставит Рома точку. Чешет лицо остервенело.

— Так, только смотри-на, уже отмудохал, хватит с него.

— Завались, Бяш, не пойду я никуда. Не настолько отбитый.

— Серьезно? Если ты не отбитый, то из меня отличник пуще Тохи, — хохочет Бяша, пихая его легонько. Наслаждается насупившимся Ромкой. Добавляет:

— Чё за аксессуар у тебя? С Олькой водишься теперь?

— Ей экзамены сдавать скоро, придурок, не маленькая она, — огрызается Пятифанов, машинально касаясь лба. Замирает. Пальцы ощущают липкость. То ли царапины открывшейся, то ли...

Ебучего пластыря.

— Ну-у, колись давай, какая тёлочка пригрела после драки? — Бяша играет бровями. Подмигивает загадочно. Ромка глаза закатывает только, отпихивая друга.

— Тёлка, не тёлка, я с тобой здесь всю ночь торчу, башкой своей подумай!

— Какие мы обидчивые, на! Будто я Тоху помянул, ей-богу!

Ромка стискивает руки на груди сильнее. Челюсть сама сжимается до скрежета. Бяша смиряет его весёлым взглядом. Замирает. И хохочет пуще прежнего.

— Бля, братан, реально Тоха тебя там обхаживал? Ну даёте...

— Завали ебло, сам этого шизика знаешь. Натура творческая, ёпта, ранимая, — Пятифанов закатывает глаза. Бяша подозрительно щурится.

— Ладно-ладно, ваши дела, не лезу!

Ромка фыркает. Встаёт, пошатываясь, хватаясь за стену. Хуйня, которой Бяша отпаивал его на протяжении пары часов, начала действовать — голова чуть прояснилась, а живот не крутило, как от помешивания раскаленной кочергой. Появился характерный голод, ведь, кажется, он выблевал весь желудок в засранный унитаз.

— И всё-таки пластырь ты ему дал на лоб налепить... Такая она, взаимность...

— Да замолкни, сучара! — Ромка подался к хохочущему Бяше, подталкивая его к выходу из туалета кулаками. Тот пинался в ответ, а после с радостным кличем ускакал на кухню.

Кулаки чесались кого-то отмудохать до кровавых соплей. Но его самого сейчас кто угодно на лопатки уложит: ебучая слабость отравления.

Вокруг будто ничего не поменялось. Те же малознакомые люди расползались по хате, как призраки. Белые, мучающиеся от похмелья. Ромку толкнули плечом, когда влетали в освободившийся толчок. Он бы хотел почувствовать угрызения совести, но воспоминания о шлюхе-Свете быстро вернули прежний убийственный настрой.

В гостиной все ещё пили. То ли остатки, то ли новое купить успели.

О. Это был чей-то самогон.

На кухне сразу на всех комфорках кипела вода. Запах пельменей заставил Ромку тяжело сглотнуть. Жрать хотелось до ужаса, но он знал по опыту, что не стоит. Отравление — мерзкая хуйня. Хоть день придется побыть травоядным. Бяша же довольно ухмыльнулся, уплетая сдобренные сметаной пельмени. Рома вливает в себя воду из чьей-то кружки. После, шатаясь, бредёт дальше.

Хозяйка квартиры встречает его помутневшим взглядом. Заплаканным, злым, но до одури усталым.

— Нихуя не говори. Твой Петров уже все высказал. Я мразь и гнида. Но честно — я любила нашу дружбу. Правда думала, что он не выборчив в партнёрах, похуй, с кем спать. А в итоге, блять, его чуть не... Сука.

Пятифанов плюет на пол.

— Не думай никогда больше. Надеюсь тебя, шмару, отчислят по залету от мигранта и ты сдохнешь в этой своей хате.

Жаль, что он не бьёт баб.

— А как мы с ним портреты друг друга рисовали... Красками масляными, по заданию из универа, первый опыт, так сказать... — Света погружается в странный полупьяный транс. Рома морщится.

Жалко на такое смотреть.

Туалет теперь недоступен. Занят, минимум на полчаса. То ли блюют, то ли трахаются, то ли все вместе. Но очередь из пяти человек во весь коридор.

Кто-то особо живой предлагает, стуча в дверь, помощь в виде презиков.

Рома не успевает услышать ответ. Держась за виски, он заходит за угол и сползает по стене. В ушах колотит, но надо только переждать — и будет терпимо. Пальцы натыкаются на пластырь. Влажный, почти отклеенный. Ромка аккуратно стягивает его, привычно терпя боль. Рассматривает заляпанных кровью животных. И осторожно оборачивает вокруг указательного пальца.

И не мерзко. Странно трогательно. Он сохраняет эту кроху тепла от Тохи в этом размокшем пластыре. Насколько тупо? Настолько же, насколько его надежды, что дружба вернётся.

И всё-таки до мозга костей тоскливо ему.

Ебучий универ. Ебучий большой город.

Дверь в ванну хлопает громко, на Пятифанова падает прорезь света. Нехотя он поднимается, придерживаясь за ручку. Вбрасывает тело к раковине, рассматривая с минуту выражение своего лица — осунувшееся, с заострёнными чертами из-за теней тускло падающего света. В таком виде царапина над бровью кричит красным даже слишком отчаянно. Пидорас этот Глеб, кто в сейчас носит крупные перстни? Только такие, как он. Может, сестру свою поебывает ненароком, иначе откуда такие отклонения в мозгах?

Качая головой, Рома осматривается расфокусированным взглядом. Находит зубную пасту в руках какого-то парня, который так удобно спит в ванной. Пятифанов полощет рот, выдавливая, кажется, полтюбика. Сплевывает, давя рвотный позыв, и льет в рот ещё. Пока вкус кислоты не перестает ощущаться. Пока горечь не вымывается с корня языка. Пока он перестает чувствовать свой перегар.

Сказать честно, ему похуй. Мозги грузит нехарактерная задумчивость, отчего существовать становится почти невыносимо. Тоска сжирает с костями, будто тело, почувствовав, наконец, долгожданную заботливую отдачу, стало по гроб жизни зависимым. Первая затяжка происходит ещё до форточки. Он не помнит правил, но даже если Светка просила не курить, он тут же подожжет целую пачку и оставит дотлевать на ближайшем столе. Ну или выведет Тоху и Бяшу и сожжёт тут все к чёртовой матери.

Форточка трещащая, с подозрительно болтающейся ручкой. Пепел летит в него из-за сквозняка, мороз колет щеки даже так. Сигарета совсем немного расслабляет. Не прогоняет гадкое ощущение из груди, просто перекрывает его никотиновой зависимостью. Плывущий мозг плывет ещё сильнее, но так и правда легче жить. Чёрт. Нужно идти искать Бяшу. С ним уговорить Антона уйти будет проще. Нечего им тут больше делать. А то Ромка свихнется от мыслей своих, замаринуется в них, как помидоры осенние — только на полку ставь к зиме, что через год будет.

Осторожное касание по плечу выводит из себя.

Вздрагивая, он переводит злой взгляд на подкравшегося так тихо чела. Выдыхает, уводя глаза, делая последнюю затяжку. Щелчком отправляет окурок в форточку и позволяет взять себя за рукав.

Хотелось бы верить, что его не затошнит снова от ебаного никотина — такая мысль была последней, пока Тоха тянул его непонятно куда.

Их встречает неубранная кровать. Пара использованных презервативов, закинутых под нее. И подозрительные капли на полу.

Ромка пинает полупустую бутылку от игристого, та громко перекатывается по доскам пола.

— Я хуевый друг, — с ходу начинает Антон, ставя стул напротив, садясь. Ромка усмехается от абсурда, окатив кровать подозрительным взглядом, резво падает на край. Сразу легче жить становится, когда ноги уставшие не напрягаются.

— Захлопнись, — тянет он.

— Не захлопнусь. Ты сам это знаешь, Ром. Я ж вижу это выражение лица. Тебе хуево, что я веду себя, как мразь, — Антон тяжело качает головой, сжимая волосы, оттягивая, будто намеренно причиняя боль. Ромка скрипит зубами.

— Много на себя не бери. Ты конечно истеричка с загонами и уебанской гордостью, но моё настроение от этого никак не поменяется.

Бяша бы дал хороший подзатыльник за этот пиздеж. И во имя чего? Антон правда мразь. Но согласиться с его пиздостраданиями означало пойти на поводу и поддержать эту хуйню. Что, мол, да, виноват, я страдаю, пожалей меня, Тоха, пожалуйста.

В чем глобально виноват Рома — так это в стабильном желании засосать эту снежную королеву. И похуй, если ли очередной пацан рядом, или тот без отношений.

Вот это уже по-мразотски.

— Прости, — еле слышно выговаривает Антон, поджимая плечи. Рома неверяще вздергивает бровь.

— Схуя ли?

Год мы недотрога, как снова кулаки Ромкины о какого-то мудака счесались, то все, Тоха по гроб жизни обязан теперь? Че началось-то?

— Я тебе не говорил, но я правда за многое благодарен, — еле ворочая язык, продолжает Петров. Машинально хватается за ручку со стола и чиркает что-то в блокноте. Рука невольно скользит по бумаге, он выводит узоры нервно, бездумно.

— Да пожалуйста, хули, — без задней мысли жмёт плечами Рома. Подумав секунду, добавляет, — но заканчивай такой сукой быть. Ей богу, тебе будто вчера восемнадцать исполнилось, и все теперь, новая жизнь, порядки, новый я. Мы-то с Бяшей никуда не делись, Тошка.

— Прости, — снова тянет Антон, хмурясь. — Просто с вами слишком... нелегко.

Рука ускоряется, зачеркивая плавные узоры. Невольно, Пятифанов вспоминает как во время какой-то пьянки Антон, дыша в губы, расписывал его лицо гелиевой ручкой. Какой-то лабудой, там, цветочками, крестами, сердцами. Такой дурак пьяный был, конечно. Только мнимые касания Ромку во снах потом преследовали. От этого смеяться больше не хотелось.

— Э, если мы не учимся в вашем уебском ВУЗе на рисовальщика, это не значит, что мы такие уж тупые уебаны.

— Не в этом дело! — шипит Антон, чуть не отбрасывая ручку. — Мы сто раз это проходили. Мне похуй на ваше образование и статус.

— Так какого хуя ты морозишься каждый раз? Раз мы это проходили, Тоха? — он вскакивает, почти нависая над скрюченным Петровым. Опять темнит, всю сознательную дружбу темнит что-то. И ладно бы предательство готовил, нож в спину и подобное, так нет же, столько лет подлянку не планируют. Да и было б за что, у Ромки имущества как высших образований.

Ноль.

— Блять, Рома, — вздыхает Петров. Выводит в блокноте что-то уже более осознанно. — Это тяжело.

— Тяжело? Тебе тяжело? — почти воет Рома. В груди ярость клокочет и ревёт, а щеки постыдно краснеют от какой-то детской обиды. — Да что ты понимаешь в тяжести?

— Понимаю, — вдруг спокойно говорит Антон. Пронзает своими прохладными глазами, снова опускает их в бумагу. — Я помню каждый пережитый нами вечер. Каждую поездку из поселка на великах, каждое купание в речке, каждое катание на коньках. Я помню, как ты таскал из магазина сигареты, а когда в одиннадцатый перешёл, перестал, начал нам с Олей то печенье с шоколадом носить. Помню, как ты за учебу взялся, и мы вечерами вместо стрелялок матешу решали. Помню, как мы у костра летом сидели, Бяша тогда ещё про созвездия рассказывал. Или вот, как мы Тихонова пытали, чтобы он о своей работе рассказал! А все потому, что Оля после того случая с маньяком в полиции захотела работать...

Рома странно жмурится. Глаза непривычно жжет.

— А вообще, это... Я тоже хотел ментом заделаться. Оля просто так вовремя подвернулась, я ей идею и подкинул... — он чешет затылок. Почему-то от тихого вкрадчивого тона, сливающегося с еле слышным шорохом ручки, становится спокойно. Внутри все ноет болезненно, но в эту секунду ему спокойно, как в вакууме.

— Я знаю, — ласково улыбается Антон. Рома хмурится смущённо. — Я помню каждую нашу встречу. И поверь, не было б причины, я бы так не поступал. От этого осознанного решения ещё тяжелее. Но так было нужно. Для меня, в первую очередь. Ты прав отчасти, новый город, ВУЗ, новая жизнь. Я не мог начать новое, не отбросив прошлое до конца.

Мог. Мог, но не захотел.

Рома почти сказал это вслух. Зло вытер нос рукавом, не понимая, чего так чешется. Зло выпалил:

— И после этого ты меня называл эгоистом? Да ты вообще, блять, о наших чувствах не думал! Как будто можно просто перестать общаться, и все поймут и послушно уйдут нахуй. Нет, блять, жизнь так не работает!

Нахуя он вообще распинается?

Слова звучат жалко, будто просяще. Слова даже не долетают до Антона. Он замер статуей, не шевелится даже. Будто не верит. Чему не верит?

Похуй ему.

Рома зарывается ладонью в волосы, ударяя себя по лбу. Больно. Больно по царапине. Что за жалкие попытки понравиться? Он правда пройденный этап. В такой душевной, крепкой дружбе.

Хочешь жить — умей вертеться. Умей находить правильных людей. А не необразованных болванов.

И снова этот замкнутый круг. Снова эта раскалённая боль где-то в солнечном сплетении. Бьёт и крутит, и так страшно становится, что кажется дыхания на следующий вздох не хватит. Антон снова за свое. Снова прощается, готовясь упиздовать далеко и надолго.

И Пятифанов в самых искренних молитвах хочет не чувствовать эту брошенность. Хочется волком взвыть. Трясти Петрова до посинения, только бы понял, насколько это, блять, тяжело выносить. Или голову себе расшиби, или с моста шагни.

— Прости. — Антон вновь опускает голову. Будто и правда сокрушается. А руки подрагивают, плечи зажаты. Хули снова сдерживается? Читать этого мудилу, как читать на гребаным латинском.

— Держи.

Рома вздыхает надрывно, остервенело вырывая из чужой руки лист. На нем он. С линиями резкими, передающими тени. В своей типичной олимпийке, серьезный, со взглядом проникновенным.

Красивый.

— Ты сука Петров. Самая настоящая сука.

Хрипло плюет он слова. Сам не замечает, как сглатывает сопли.

Антон подрывается. Отшвыривает блокнот, садится на корточки, пытаясь заглянуть ему в лицо.

Рома неподвижен. Ладонью закрыв рот, он впивается пальцами в щеку. Слезы сами текут из широко открытых стеклянных глаз. Ткань быстро впитывает до темных пятен. Кожа чешется из-за соли. И ни одной мысли в черепушке. Только бьющая сердцем в горле тос-ка.

Ну. Пиздец, приехали.

— Блин, ну Рома... Что ж ты... — Антон сразу звучит неуверенно, взволновано. Поворачивает с силой к себе, садясь ближе. Большими пальцами вытирает мокрые веки, стирает со слипшихся ресниц влагу.

И хочется расслабиться под этими касаниями, да нельзя никак. Не для него все это. Раскисать — последнее дело.

— Захлопнись, ебанат, — горько фыркает Пятифанов, отворачивая лицо с покрасневшим носом и скулами. — Все сказал. Спасибо, что хоть снизошёл до объяснений. И так в городе хуево, а ты ещё звезду словил. Как же тухло без тебя. Постоянно. Без тебя, сучары.

И всё-таки не раскисать не получилось.

Антон пораженно хлопает глазами. Со странным осознанием, которое натурально пугает Ромку. Тот только сглатывает, жмурясь от ощущения кипятка на веках. Когда его берут за подбородок и целуют прямо в соленые разбитые губы. Тепло и влажно. Участливо. Ласково.

Кажется, сердце останавливается на целую минуту.

А, нет. Оно хуярит так, что в ушах звон и не слышно нихуя.

Антон испуганно отстраняется, машинально касаясь губ. Широко раскрытыми глазами шарится по его, вздыхает резко, колко.

Ромка в ахуе.

Губы теперь сухие, и плакать не хочется. Но ощущение на мгновение сжавшихся зубов на нижней как навязчивая мысль преследует его. Это чересчур.

— И что это, блять, было?

Ромка беспрекословно хватает Тоху за рукав. Тот трещит. Рукав, не Тоха. Последний бросает попытки сбежать. Поддаваясь движениям, валится в неубранную кровать и садится нервно, выпрямив спину.

Ромка хмуро бьёт его по спине. И Антон тотчас обмякает, горбясь. На лице сконцентрировалась вся вселенская тяжесть, подрагивающие руки упёрлись в колени.

— Хуйню сделал, теперь молчишь? Хорош, Тоха, что ни минута — радуешь, — злорадствует Пятифанов. Глубоко внутри что-то пытается скрыть то глобальное отчаяние от произошедшего. Смешно. Хотел дружбу школьную вернуть. Теперь даже человеческую не вернёшь. Вон, как Тоха морозится. Коснуться тошно, пальцы заледенеют и отвалятся.

— Помолчи, — шикает на него Антон. Трет виски устало, добавляя, — пожалуйста.

— Нет, уж, Тошенька. Вспоминай деревенские понятия, не подавись. За слова свои мужики отвечают, даже такие педики, как ты, — зло ерничает Ромка. Взлетевшая за пару секунд душа катится в помойную канаву. Какой же Антон ебанат. И как же отлично умеет все портить.

— Сигареты, — сухо шелестит Антон, даже не смотря своим неживым взглядом. От ледяного тона привычно пробирает собачьей тоской.

Рома глушит это чувство знакомой агрессией.

— Да подавись ими, хуила!

Сигареты прилетают ему в лицо. Антон терпеливо вздыхает. Пятифанов вскакивает.

— Видеть тебя не хочу, уебок. Нахуя помогал вообще, другом блять считал. Ты язык из жопы вытащить не можешь. Вот и сиди здесь, блять, если так похуй, с кем дружбу водить. Светочка тебя всегда простить готова. Давай, бывай, еблан.

Последняя фраза похожа на привычную, дружескую. Но она пропитана такой ржавой тоской и разочарованием, что, кажется задевает что-то в чужой непроглядной душе. Но Роме уже похуй. Все заебало. Что хочется напиться, а потом где-то под мостом и окочуриться.

Мерзко так все рвать. Да никак по-другому.

— Погоди!

Летит ему вслед.

Ромка на такие провокации не ведётся. И шагу не замедляет, хватаясь за ручку. После всей хуйни с замками-ключами двери в светиной хате больше не закрываются. Вместо скважины — дырень, куда протолкнули хороший кусок ткани.

— Рома, пожалуйста!

Надо же. Крик надрывный, просящий. Этот Антон умеет просить?

Ромка проклинает себя в очередной раз, что ведётся. Но ярость сильнее, ярость заставляет подпереть ближайшим стулом дверь, сжать кулаки и подлететь к мудаку Антону вплотную.

Трещит беленький воротник рубашки. Антон испуганно вздыхает, но глаз не отрывает. Болезненно охает, когда его припечатывают в стену. Ромин разбитый кулак у самого носа.

— Ещё раз повторяю, харе ныть, как баба. Не знаю, что в башку твою больную взбрело. От тебя я, блять, все готов был стерпеть, мне похуй на диагнозы. Но пользоваться собой не дам. Я не очередной твой ебарь, не попытка закрыть гештальт или поставить галочку в типах мужиков, которых ты перетрахал. Желание, хуй знает, экзотики в виде деревенского еблана засунь себе в жопу. Если у тебя не выходит с уебками с универа, не значит, что можно бросаться на того, кто поближе, — Ромка выдыхает, ощутимо измотавшись от длинной тирады. В глазах напротив — застывшие слезы. И сумасшедшее отражение его тоски. — Не будь это ты — места живого б не оставил. А так, живи. Как размен нашей пятилетней дружбы на твою сохранность сейчас.

Антон дышит тяжело. Рома для пущего эффекта толкает его кулаком. Не сильно. Для закрепления серьезных намерений.

Но тот дёргается странно. Наплевав на безопасность, берется за его руку. Ромка опешивает на секунду, когда тот хрипло выдает:

— Ты пластырем палец замотал. Красиво.

И Рома вырывается.

Резко и больно, злым взглядом окатывая Тоху. Какой же всё-таки мудила.

— Ненавижу тебя, уебок.

Это больно. До удушающего с минуту больно. До вывиха лодыжки больно. До выдирающего наживую зуба больно.

До подошвы по еблу. Больно.

Больно.

— Рома!

К спине прижимаются, хватаясь, стискивая руки. Пятифанов отмахивается, матерится во весь голос, проклинает. Антон что-то бессвязно шепчет в ухо, пока тот в агонии пытается оттолкнуть, ударив больнее. Откуда в нем столько силы? Руки стискивают сильнее, пальцы впиваются в футболку. Шепот становится громче, ухо обдает теплым дыханием, на удивление приятный аромат доносится до носа. Чистого, свежевыстиранного белья. Ромка рвется, уже не сдерживая крика. Выпутаться из цепких рук ужасно сложно. Когда мозг дезориентирован, в голове клокочет застилающая глаза ярость, а образ Антона вызывает лишь сумасшедшее желание впиться в него губами снова.

Неосторожный толчок — и очки летят на пол. Щелчок. Ромка замирает.

— Все хорошо, тише, все хорошо, все хорошо, Ромочка, все хорошо...

Бессвязный шепот обволакивает странно, трепетно. Забытое тепло касается души, каждый раз, как Антон проявлял к нему подобное внимание. Как волна жара, заставляющая усмехаться теплее, касаться чаще, заботиться, заботиться, пока никто не видит, без слов.

Это что-то, что понимали лишь они вдвоем. Что-то на зверином, интуитивном.

— Разбились? — слова продирают горло лезвием. Антон замирает. Осторожно расслабляет захват, напоследок скользя по задранным рукавам олимпийки. Тепло пропадает, спину вновь обдает сквозняком.

— Нет. Целые.

Рома кивает. Вздыхает тяжело, глубоко. Отсчитывает секунды. Выдыхает.

— Пожалуйста, послушай.

Тянут позади. Он оборачивается, смерив недоверчивым взглядом. Антон выглядит пришибленно. Неуверенно и растрепано. На челюсти наливается синяк.

Ромка поджимает губы.

— Ну.

— Я молчал, потому что я ссыкло последнее. — резко вспарывает Антон, сжимая кулаки. — Я так долго молчал, что даже не представляю, как вообще о таком сказать можно. Это... Даже раньше универа. Раньше экзаменов. Но ты был готов уйти, и я... Пусть лучше ты меня ненавидеть до конца дней будешь, чем вот так. Где я, как тряпка, даже не решился рассказать.

— Харе сиськи мять, говори уже, — Рома скрещивает руки, пытаясь скрыть дрожь. На смену злости приходит апатия. Сил почти не осталось, желание сраться — тоже. Хотелось той безопасности, которую он испытывал будучи пиздюком в десятом классе.

И Тоха был рядом.

— Тише! Я рассказываю, как сдохнуть хотел, а ты...

— Чё, еблан совсем? Кукухой тронулся?

— Да сука, не все же в нашей деревне такие понимающие, как здесь! — взвивается Антон. — Если бы хоть один пример был... Хоть какая-то надежда... А так мрак беспросветный. И пацаны, избитые до полусмерти, которые кому-то напомнили пидоров. — Ромка замолчал подозрительно. Предчувствие скребётся под ребрами, готовя к чему-то. Антон бледный весь, еле на ногах держится. И хуево от этого почему-то Роме. — Нравишься ты мне давно. Слишком давно. Ты не желание попробовать, не «экзотика», не вариант от безвыходности. Скорее ты — главная недосягаемая фигура, которой я ищу затычку. — Антон нервно смеётся, взлохмачивая челку. — Какой я мудила. Лучше бы ты все-таки на мне места живого не оставил. Может, эта хуйня бы и выбилась. А так я столько людей за нос водил. Были и правда влюбленные, не на один раз. А я... Вот такая вот хуйня, сука. Отбить к тебе чувства хотел, и с тобой вел себя, как гнида. И нихуя ж не вернуть уже, да? Столько месяцев, столько событий — и порознь. Все мимо. Я так рад был, когда получалось с вами не видеться. Новая жизнь, новые друзья. И парни, не боящиеся геев. А становилось только хуевее и хуевее, — Антон заламывает пальцы, сверля взглядом пол. Тарабанит безжизненно, будто не помнит, как нужно говорить на темы чувств. Искренних чувств. — Представь, абсурд, да? Все делаю, как лучше, а получается только хуже. Мне, Рома, хуже! Я на тебе повернулся окончательно, что крыша подтекала только так! И подрабатывать начал, чтобы с вами не видеться и к психиатру ходить! А ты... — Лицо еле видно расслабляется, погружаясь в воспоминания. — Такой же, как и всегда. Единственное с Бяшей хорошее вспоминание с того поселка. Вы не менялись и не страдали от этого. Вы себе верны всегда были. А ты ко мне, как к человеку относился. И с девочками танцевал, что я с ума уходил ещё больше. Пока мне это не обернулось... Тем случаем. — тихо проговаривает он. — И тогда стало ясно, что нужно что-то менять. Но когда ты тонешь в говне, то и поверхности не видно. Хуй знает, куда всплывать. Вот и барахтался я эти пару месяцев. Пока не сорвался снова. — Антон тяжело вздыхает, неуверенно, скованно. Добавляет, — а ты из-за меня волновался. Я со Светой поругался впервые за год. И брата ее послал. И понял, что не подохну, если у меня таких друзей не будет... Мудак. Уверенность в себе почувствовал. Понимаешь?

Антон отрывает ладони от растертых в красноту век. Рома почти вздрагивает, морщась. Тяжесть на душе теперь ещё ощутимее. И этого идиота... Уебать хочется. Ощутимо, так, чтобы кулак до конца жизни запомнил. Но поздно уже, давно надо было, так что теперь только обнимать.

Огородить от всего ебланизма, который он сам в себе взрастил, в который поверил.

— Все, можешь теперь въебать, я ничего больше не скажу, — говорит Антон в нос, ломая брови. Ромка нервно усмехается. Вслух говорит, пожав плечами.