Часть 20 (2/2)

Реджина замерла, не дыша. Ее рука медленно опустилась с волос Эммы, но не убралась, а легла поверх ее руки на диване, сжимая ее с такой силой, что костяшки побелели.

— Какой диагноз? — прошептала она, и в ее голосе не было вызова. Был только страх и надежда, смешанные воедино.

Эмма посмотрела на их сцепленные руки, затем снова подняла на нее взгляд.

— Что я влюблена в тебя. — Она выдохнула эти слова, и они повисли в воздухе, огромные и неоспоримые. — Не как в блестящего хирурга. Не как в сложный вызов. А как в женщину, которая оставляет для меня дверь незапертой. Которая покупает отвратительный сироп. Которая... которая так же боится, как и я. И в чьих глазах я вдруг перестала быть гостьей.

Она умолкла, чувствуя, как бешено колотится сердце. Она только что перевернула всю свою защитную систему. Она вошла в дом и захлопнула дверь за собой, бросив чемодан снаружи.

Реджина не ответила сразу. Она смотрела на Эмму, и ее лицо было маской, но под ней бушевала буря. Эмма видела, как дрогнула ее нижняя губа, как сжались мышцы челюсти. Она видела, как в ее темных глазах вспыхивают и гаснут искры страха, паники, неверия и... чего-то еще, чего-то теплого и безграничного.

— Идиотка, — наконец выдохнула Реджина, и ее голос сломался на этом слове. Оно прозвучало не как оскорбление, а как молитва. — Ты... ты только что описала мою жизнь. Последние несколько месяцев. — Она сглотнула, и ее пальцы сжали руку Эммы еще сильнее, почти до боли. — Я потратила десятилетия, чтобы никто не мог причинить мне боль. Чтобы никто не имел надо мной власти. А потом появилась ты. С твоим упрямством и твоей чертовой правотой. И ты... ты просто вошла. Без спроса. И теперь я не могу представить свое пространство без твоего следа. Не могу представить свою операционную без твоего мнения. Не могу представить свое утро... без твоего дыхания на своей подушке.

Она замолчала, закрыв глаза, будто собираясь с силами для последнего, самого страшного признания.

— Да, — прошептала она, открывая глаза, и в них стояли слезы, которые она даже не пыталась скрыть. — Это диагноз. И он... взаимный. Я влюблена в тебя, Эмма Свон. И это самый пугающий и самый лучший клинический случай в моей практике.

Она произнесла это с такой обреченной искренностью, что Эмме показалось, будто у нее в груди разорвалась маленькая звезда. Она медленно, давая Реджине время отстраниться, подняла руку и прикоснулась к ее щеке, смахивая влагу с ресниц большим пальцем.

— Что же нам теперь делать? — ее голос был глухим, полным смятения. — Мы... мы не умеем это делать. Мы умеем оперировать, спасать жизни, вести исследования... Но это...

— Мы научимся, — перебила ее Эмма, обнимая ее и чувствуя, как по ее собственной щеке катятся слезы. Но это были слезы счастья. — День за днем. Помнишь? Мы будем делать ошибки. Мы будем ранить друг друга, потому что не знаем другого способа. Но мы будем учиться. Как мы учились работать вместе.

Реджина подняла голову, и сквозь слезы она улыбнулась — по-настоящему, широко, без тени своей королевской маски.

— Худшие ученицы в мире, — прошептала она.

— Лучшие, — парировала Эмма, стирая слезу с ее щеки. — Потому что мы будем практиковаться до совершенства.

Они замолчали, и тишина сгустилась, наполненная биением двух сердец, выстукивающих один и тот же безумный ритм. Слова повисли в воздухе между ними, как диагноз, который поставили сразу обоим.

Реджина не ответила словами. Ее рука, все еще сжимавшая руку Эммы, разжалась, и пальцы медленно, почти неверующе, поднялись к ее лицу, стирая следы слез.

— «Худшие ученицы», — прошептала она, и в углу ее глаз запрыгала редкая улыбка. — Прогноз осторожный, но... обнадеживающий.

Эмма рассмеялась, хрипло и с облегчением, чувствуя, как камень страха наконец-то срывается с ее груди. Вместо ответа она вдруг, одним плавным, уверенным движением, переместилась, устроившись верхом на коленях у Реджины.

И тогда Реджина, не дав ей опомниться, притянула ее к себе. Их губы встретились в поцелуе, который не имел ничего общего с нежными исследованием прошлой ночи. Это было нападение. Сдача. Полная капитуляция.

Ее язык грубо вошел в ее рот, влажный и требовательный, выжимая из легких последний воздух. Он был горячим, на вкус – кофе и что-то горьковато-сладкое, возможно, слезы. Эмма ответила с той же яростью, их языки схлестнулись в отчаянной борьбе, которая не имела победителей, только соучастников. Она слышала приглушенные стоны, не понимая, чьи они – ее или Реджины. Рука Реджины впилась в ее волосы, прижимая сильнее, стирая последние следы дистанции. Другая ладонь скользнула под толстовку, и прохладные пальцы на ее обнаженной спине заставили Эмму вздрогнуть и глубже уйти в поцелуй, в этот водоворот соли, кожи и абсолютной, всепоглощающей правды.

Когда они наконец разъединились, чтобы судорожно глотнуть воздух, их лбы остались соприкасаться, дыхание спутанным клубком висело между ними.

— Вот так... уже лучше, — выдохнула Эмма, ее пальцы все еще вплетены в темные волосы у висков Реджины.

Реджина не спускала с нее взгляда. Ее ладони скользнули с бедер вверх, по ее бокам, под толстовкой, обнажая тонкую талию, ребра, выступающие под кожей. Ее пальцы, хирургически чуткие, замерли, ощущая хрупкость кости.

— Ты слишком худая, — тихо, почти машинально, констатировала она, и ее большой палец провел по дуге ребра. — Это последствия пожара? Или... ты всегда такая?

Эмма наклонилась ближе, снова поймав ее губы в коротком, влажном поцелуе, в котором язык легко скользнул по ее нижней губе, заставляя Реджину сделать резкий вдох.

— Ты действительно хочешь поговорить сейчас об индексе массы моего тела? — ее голос был низким, обволакивающим.

Реджина замерла на секунду, ее взгляд упал на ее влажные губы.

— Нет, — твердо сказала Реджина. — Не сейчас. Но завтра — да. А сейчас... — Она легким движением, полным скрытой силы, помогла Эмме подняться с ее колен, сама вставая вместе с ней. — Давай не будем подростками, заигравшимися на диване. Пойдем в спальню.

**********

Они вошли в спальню, и мир сузился до пространства между дверью и кроватью. Воздух был наполнен лишь звуком их прерывистого дыхания. Реджина, не отпуская руки Эммы, повернулась к ней. В ее глазах не было прежней хирургической стали — лишь глубокая, бездонная темнота, в которой отражались отсветы города и отблески чего-то нового, хрупкого и могущественного.

— Я хочу все видеть, — прошептала Реджина, ее голос был низким и бархатным. — Каждую твою реакцию. Каждую дрожь.

Она медленно, словно снимая перчатки после сложнейшей операции, коснулась края толстовки Эммы. Ее пальцы скользнули под ткань, и Эмма вздрогнула от прикосновения прохладной кожи к своему горячему животу. Они раздевали друг друга не спеша, с благоговейной тщательностью. Каждый сантиметр обнаженной кожи встречался вздохом, поцелуем, ладонью, которая запоминала рельеф ключиц, изгиб позвоночника, тонкую талию. Ткань мягко шуршала, падая на пол, и вот они уже стояли друг перед другом, разделенные лишь последними преградами из шелка и кружева.

Реджина отвела Эмму к кровати, и та мягко опустилась на спину, ее светлые волосы раскинулись по подушке. Реджина последовала за ней, опершись на локти, ее темные пряди касались щек Эммы, создавая интимный шатер.

— Ты так прекрасна, — выдохнула Реджина, и ее губы коснулись шрама на шее Эммы — легкое, почти невесомое прикосновение, которое было сильнее любого поцелуя. Принятия всей ее боли, всего ее прошлого.

Эмма закрыла глаза, позволив ощущениям затопить себя. Губы Реджины двигались вниз, оставляя влажный, горячий след на ее коже. Они обошли косточку бюстгальтера, нашли свою цель сквозь ажурное кружево. Когда ее рот сомкнулся на соске, влажным и пламенным, Эмма выгнулась с тихим стоном. Это было не просто прикосновение — это было заклинание. Ее язык выписывал медленные, чувственные круги, заставляя нервные окончания петь, а разум — пустеть. Пальцы Реджины, тем временем, скользили по ее боку, бедру, с внутренней стороны, вызывая мурашки и заставляя ее трепетать.

— Пожалуйста, — прошептала Эмма, не в силах больше выносить эту сладкую, медленную пытку.

Реджина подняла голову, ее губы блестели. Она медленно расстегнула бюстгальтер, освобождая ее грудь, и снова склонилась над ней, но теперь уже ее поцелуи стали более целенаправленными, жаждущими. Одной рукой она продолжала ласкать ее грудь, а другой спустилась ниже, к резинке ее кружевного белья.

Она встретила взгляд Эммы, спрашивая молча. Эмма в ответ лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Пальцы Реджины скользнули под ткань, и первый контакт с ее влажным, горячим центром заставил Эмму вскрикнуть. Ее пальцы были умелыми и точными, как и все, что она делала. Они не набрасывались, а исследовали, находили каждую чувствительную точку, каждый нервный узелок, вызывая каскад все нарастающих ощущений.

Эмма вцепилась в простыни, ее бедра непроизвольно двигались навстречу ее руке. Мир сузился до прикосновения этих пальцев, до ее темного, полного сосредоточенности взгляда. Она чувствовала, как внутри нее нарастает давление, теплое и тяжелое, обещающее распад.

— Я... я не могу...

— Можешь, — тихо, но властно прошептала Реджина, и ее палец совершил очередной, идеально рассчитанный круг. — Доверься мне. Я поймаю тебя.

И Эмма отпустила контроль. Волна накрыла ее с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Свет взорвался у нее за закрытыми веками, ее тело выгнулось в немой судороге, и из груди вырвался сдавленный, хриплый стон. Она падала, падала в бездну, и руки Реджины были там, чтобы принять ее, мягко опуская на матрас, когда последние отголоски оргазма прокатились по ее телу.

Она лежала, тяжело дыша, чувствуя, как каждую клетку ее тела наполняет приятная, теплая истома. Реджина не убирала руки, просто лежала рядом, наблюдая за ней с выражением глубокого удовлетворения и нежности. Она мягко поцеловала ее плечо.

— Это был только первый, — прошептала она губами о ее кожу.

Эмма бессильно покачала головой, но Реджина уже сползла вниз по кровати. Ее поцелуи стали тропинкой, ведущей к новой цели. Она сняла с Эммы последнюю преграду, и ее дыхание обожгло самую чувствительную часть ее тела. Эмма вскрикнула, когда ее язык, плоский и влажный, провел по ней одним долгим, медленным движением.

Реджина не спешила. Она любила ее так, как будто это была самая важная работа в ее жизни — нежная, терпеливая, бесконечно внимательная. Ее язык находил ритм, то быстрый и вибрирующий, то медленный и глубокий, а ее пальцы в это время ласкали внутреннюю поверхность ее бедер, усиливая и без того невыносимые ощущения. Эмма металась на постели, ее пальцы вцепились в волосы Реджины, не отталкивая, а притягивая ближе, глубже.

Второй оргазм накатил быстрее, он был не таким шокирующим, как первый, но более глубоким, более пронизывающим. Он пришел не взрывом, а долгой, мощной волной, которая заставила ее все тело содрогнуться в продолжительной, сладкой судороге. Она плакала, смеясь сквозь слезы, не в силах осознать переполнявшее ее блаженство.

Реджина поднялась, ее губы и подбородок блестели. Она смотрела на Эмму с таким обожанием, что у той снова перехватило дыхание.

— Теперь ты, — выдохнула Эмма, пытаясь приподняться, но Реджина мягко прижала ее к матрасу.

— Позже, — сказала она, и в ее голосе звучала непоколебимая уверенность. — Сейчас... сейчас я хочу быть внутри тебя.

Она переместилась, устраиваясь между ее ног. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было все: доверие, страсть, нежность и обещание. Реджина медленно, давая Эмме время привыкнуть, вошла в нее двумя пальцами.

Эмма зажмурилась, чувствуя, как ее тело, уже чувствительное и возбужденное, принимает ее, обволакивает ее пальцы. Это было иное чувство — более глубокое, более наполняющее. Реджина начала двигаться, ее ритм был идеальным, будто ее пальцы знали каждую складку, каждый изгиб ее тела изнутри. Ее большой палец находил клитор, продолжая мягко, настойчиво стимулировать его.

Это было слишком. Слишком много ощущений, слишком много эмоций, слишком много... любви. Эмма чувствовала, как нарастает третий, самый мощный прилив. Он шел не из одного места, а из глубины ее существа, из той пустоты, что годами зияла внутри нее и теперь была заполнена до краев.

Она открыла глаза и увидела, что Реджина смотрит на нее, и по ее щеке стекает слеза.

— Я люблю тебя, — успела прошептать Эмма, прежде чем третья волна накрыла ее с такой сокрушительной силой, что она потеряла связь с реальностью. Ее крик был беззвучным, ее тело билось в экстазе, и она чувствовала, как пальцы Реджины внутри нее становятся единственной точкой опоры в этом бушующем океане наслаждения.

Когда третий, сокрушительный оргазм отступил, оставив Эмму разбитой и трепещущей на влажных простынях, она не могла вымолвить ни слова. Ее грудь вздымалась, пытаясь поймать воздух, а все тело звенело, как натянутая струна. Реджина лежала рядом, опершись на локоть, и ее влажные пальцы медленно гладили бедро Эммы, ее взгляд был полон тихого, безмерно удовлетворенного торжества.

Эмма наконец смогла открыть глаза и встретиться с этим взглядом. Она слабо покачала головой, и хриплый смех вырвался из ее груди.

— Ты... ты сексуальная маньячка, — выдохнула она, не в силах скрыть восхищенной улыбки. — Три оргазма... Миллс, у меня сердце сейчас просто остановится. Я серьезно.

Уголки губ Реджины дрогнули в той самой, редкой и прекрасной улыбке.

— Я кардиохирург, помнишь? Я не позволю твоему сердцу остановиться. — Она наклонилась и поцеловала ее в уголок губ, нежно, почти невесомо. — Просто оно теперь бьется в новом, более совершенном ритме.

— Оно бьется так, как будто хочет выпрыгнуть из груди, — поправила ее Эмма, но ее руки уже поднялись, чтобы обвить шею Реджины. Ее пальцы вплелись в темные волосы. — Но теперь... теперь моя очередь.

В ее глазах вспыхнула новая решимость, смешанная с нежностью и остатками головокружения. Она мягко, но настойчиво перевернула их, так что теперь оказалась сверху, глядя вниз на удивленное, но не сопротивляющееся лицо Реджины.

— Я хирург, — тихо прошептала Эмма, ее пальцы медленно скользнули по коже Реджины, от талии к груди, заставляя ту вздохнуть. — Но я не знаю твое тело так, как ты знаешь мое. Я хочу научиться.

Ее губы нашли губы Реджины в долгом, глубоком поцелуе, полном благодарности и пробуждающейся страсти. Затем она повторил путь Реджины, но в своем, более медленном, более исследующем стиле. Ее поцелуи спускались по шее, к ключицам, заставляя Реджину выгибаться. Когда ее рот нашел темно-розовый, уже набухший сосок, Реджина издала сдавленный стон, и ее руки впились в волосы Эммы.

— Да... именно так, — прошептала она, и в ее голосе впервые прозвучала неуверенность, потеря контроля.

Эмма почувствовала прилив уверенности. Она ласкала ее грудь, ее губы и язык, в то время как ее рука скользила вниз, по плоскому животу, к тому месту, где кожа была самой нежной и горячей. Она почувствовала, как все тело Реджины напряглось в ожидании.

— Я хочу слышать тебя, — прошептала Эмма ей на ухо, прежде чем ее пальцы наконец коснулись влажного тепла. — Хочу знать, что тебе нравится.

Ее прикосновения были сначала неуверенными, исследующими. Но она следила за каждым вздохом, каждым вздрагиванием Реджины, учась ее языку. Она вошла в нее двумя пальцами, погружаясь в горячую, влажную пульсацию, и почувствовала, как внутренние мышцы Реджины сжались вокруг нее. Она находила ритм, который заставлял бедра Реджины непроизвольно двигаться навстречу, находил точку, от которой та теряла дар речи, лишь издавая короткие, прерывистые стоны.

Реджина, всегда контролирующая, всегда собранная, теперь лежала с закинутой головой, ее глаза были закрыты, а на лице застыла маска чистого, ничем не сдерживаемого наслаждения. Ее пальцы сжимали простыни, ее дыхание было хриплым и частым.

— Эмма... — ее имя сорвалось с губ Реджины как молитва и как предупреждение.

Но Эмма не останавливалась. Она ускорила движения пальцев, ее большой палец нашел клитор, и она прижалась губами к его шее, чувствуя, как бьется там пульс.

— Я здесь, — прошептала она, как когда-то Реджина шептала ей. — Я с тобой. Доверься мне.

И Реджина доверилась. Ее оргазм не был тихим. Это был сокрушительный, долгий крик, вырвавшийся из самой глубины ее души. Ее тело выгнулось, застыло в немом крике на несколько бесконечных секунд, а затем рухнуло на матрас, сотрясаемое мощными, продожающимися конвульсиями. Она дрожала, как в лихорадке, ее пальцы вцепились в предплечья Эммы, не отпуская.

Когда последняя волна отступила, она лежала полностью опустошенная, ее грудь тяжело вздымалась, а по щеке стекала слеза. Эмма осторожно убрала руку и прилегла рядом, притянув ее к себе. Реджина прижалась лицом к ее шее, ее дыхание было горячим и неровным.

Они лежали так молча, в полной темноте, и только биение их сердец постепенно замедлялось, возвращаясь к единому, спокойному ритму.

— Ну что, — наконец прошептала Эмма, ее губы коснулись виска Реджины. — Доктор Миллс... Как ваше... состояние?

Реджина слабо, с насмешкой фыркнула, но не стала отстраняться.

— Диагноз... полная дезорганизация всех систем, — выдохнула она, и ее голос был хриплым, но счастливым. — Прогноз... требуется пожизненное наблюдение. И... повторение процедуры.

Эмма рассмеялась, чувствуя, как ее собственная усталость растворяется в волне безмерной нежности и обладания.

— Обещаю, наблюдение будет круглосуточным, — она крепче обняла Реджину. — И я еще не закончила свою практику. Мне нужно... усовершенствовать технику.

Реджина подняла на нее взгляд, и в ее темных, сияющих глазах Эмма увидела все: страсть, уязвимость, доверие и ту самую, новую, хрупкую и прочную правду, что связала их вместе.

— У тебя, — прошептала Реджина, прежде чем их губы снова встретились, — врожденный талант.

**********

Свет, пробивавшийся сквозь шторы, был уже не серым, а золотистым и теплым. Эмма проснулась от того, что ее щека лежала на чем-то мягком и дышащем. Она медленно открыла глаза и поняла, что ее голова покоится на груди Реджины, а рука обнимала ее за талию. Ритмичный, спокойный стук сердца под ухом был самым умиротворяющим звуком.

Она не шевелилась, но почувствовала, как пальцы Реджины начали перебирать ее волосы.

— Я знаю, что ты не спишь, — тихий, сонный голос Реджины прозвучал над ее головой. — Твое дыхание изменилось.

Эмма улыбнулась в ее кожу.

— А ты как знаешь, как я дышу, когда не сплю?

— Я провела половину ночи, слушая это. Это входит в список моих новых обязанностей.

Эмма приподнялась на локте. Утренняя Реджина была шедевром: растрепанные волосы, размазанная тушь и выражение лица, лишенное привычной защиты.

— И каков вердикт, доктор?

— Вердикт... — Реджина прищурилась. — Дыхание ровное, сатурация отличная. Но есть признаки недостатка кофеина. Надо срочно исправить.

— С сиропом? — глаза Эммы блеснули от предвкушения.

Реджина скривилась, но в ее взгляде читалась нежность.

— К сожалению, да. Ради твоего морального духа я готова терпеть это сладкое безумие.

Она скользнула с кровати, и Эмма не могла отвести взгляд от плавного изгиба ее спины. Реджина остановилась в дверях и обернулась.

— Присоединишься? — ее голос прозвучал низко и многообещающе. — Экономим воду.

В ванной пар уже затягивал зеркало. Реджина стояла под струями, и Эмма замерла на пороге, любуясь ею. Вода стекала по темным волосам, по напряженным плечам, по изящной линии позвоночника.

— Иди ко мне, — прошептала Реджина, протягивая руку.

Шаг оказался самым легким решением в ее жизни. Горячие струи обожгли кожу, а затем губы Реджины нашли ее губы в поцелуе, который был одновременно и нежным, и требовательным. Ее руки скользнули по мокрой коже Эммы — по бедрам, животу, груди, — и каждый нерв взорвался от прикосновения.

— Я все еще не могу поверить, — выдохнула Реджина, прижимая Эмму к прохладной кафельной стене. — Что ты здесь. Что это реально.

— Это реально, — Эмма захватила ее губы в новом поцелуе, ее руки впились в мокрые волосы Реджины. — И я никуда не ухожу.

*********

Позже, за завтраком, они сидели за кухонным островом. Солнечный свет играл в новых зеленых кружках. Реджина, уже одетая в простые джинсы и футболку, с видом великомученика налила в кружку Эммы порцию ванильного сиропа.

— Вот, — она с отвращением наблюдала, как Эмма с наслаждением делает первый глоток. — Твое жидкое преступление против кофе.

— Он прекрасен, — Эмма причмокнула губами. — И ты сама предложила его купить, так что не ворчи.

— Я предлагала много вещей прошлой ночью, о чем теперь жалею, — парировала Реджина, но ее глаза смеялись.

Они допивали кофе, когда Реджина вдруг положила руку на запястье Эммы.

— Сегодня суббота. И у тебя все еще отпуск, — произнесла она, как бы констатируя факт. — А у меня... редкий выходной.

Эмма кивнула, с интересом наблюдая за ней.

— И я не хочу провести его, зарывшись в бумаги. Я хочу... — она запнулась, и Эмма увидела, как ее пальцы сжимают кружку. — Я хочу пригласить тебя на ужин.

Эмма почувствовала, как в груди что-то теплеет. Реджина Миллс, назначающая свидание. Это было даже значительнее, чем признание в любви.

— У тебя есть на примете место? — спросила Эмма, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Есть, — Реджина отвела взгляд. — Не самое пафосное. Но... с видом на залив. Я... я не была там с тех пор, как вернулась в Сиэтл. Думаю, пора создать новые воспоминания.

Эмма протянула руку через столешницу и накрыла ее ладонь.

— Это звучит идеально.

— Хорошо, — Реджина выдохнула с облегчением, ее пальцы сомкнулись вокруг руки Эммы. — Тогда... договорились. В восемь. — Она посмотрела на Эмму, и в ее глазах мелькнула знакомая решимость. — А до тех пор... поскольку у тебя официально никуда не надо... у меня есть планы на тебя.

Реджина не отпускала ее сразу. Она стояла, обняв Эмму, и ее взгляд блуждал по ее лицу, как будто она читала самую очаровательную историю болезни в своей жизни.

— «Планы на тебя» звучит немного зловеще, — улыбнулась Эмма, ее пальцы легли на предплечья Реджины. — Я должна волноваться?

— Абсолютно, — парировала Реджина, ее губы дрогнули. — План первый: заставить тебя лежать на диване без дела. План второй: наблюдать, как ты изнываешь от скуки, не имея доступа к медицинским картам. План третий... — она наклонилась, ее губы почти коснулись уха Эммы, — ...продолжить то, что мы начали в душе, но в более комфортных условиях.

Эмма почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Знаешь, для хирурга твои планы удивительно... гедонистичны.

— У меня есть скрытые таланты, — Реджина наконец отпустила ее, чтобы отнести кружки к раковине. — И я намерена использовать твой вынужденный отпуск, чтобы доказать это. Иди, разваливайся на диване. Я принесу тебе кофе. С твоим ядовитым сиропом.

Эмма с притворным вздохом покорилась, развалившись на том самом диване, где всего несколько часов назад они признались друг другу в любви. Она смотрела, как Реджина двигается по кухне — собранная, эффективная, но теперь с новым, мягким изяществом. Она не просто налила кофе, а поставила рядом с кружкой маленькую тарелочку с нарезанным апельсином.

— Чтобы сбалансировать сахарный удар, — пояснила она, ставя поднос перед Эммой.

Эмма взяла кружку и сделала долгий, смачный глоток. Она с наслаждением причмокнула, наблюдая, как Реджина морщится.

— Идеально. Ты точно не хочешь попробовать?

— Я дорожу целостностью своей поджелудочной железы, — сухо ответила Реджина, устраиваясь в кресле напротив с собственным эспрессо. Она притянула к себе ноутбук, но не открывала его, а просто смотрела на Эмму поверх крышки. — Итак. Второй полный день твоего официального медицинского отпуска. Каковы ощущения?

Эмма откинулась на спинку дивана, обдумывая вопрос. Она прислушалась к себе. Не было привычного зуда под кожей — той потребности быть полезной, быть на работе, доказывать свою необходимость.

— Странно, — честно сказала она. — Тишина. Не в ушах, а... внутри. Как будто все тревожные сирены наконец-то выключили. — Она посмотрела на Реджину. — И виновата в этом не только терапия.

Реджина отвела взгляд, но Эмма заметила, как шевельнулся уголок ее губ.

— Не приписывай мне целительных свойств. Я просто... отвлекающий фактор.

— Самый лучший из возможных, — улыбнулась Эмма.

Они провели утро в ленивой, непринужденной близости. Эмма действительно читала медицинский журнал, который Реджина ворчливо назвала «бездельем», но это было приятное, легкое чтение. Реджина отвечала на рабочие письма, но делала это, закинув ноги на журнальный столик, что было для немыслимым нарушением ее собственного протокола.

Около полудня Реджина закрыла ноутбук с решительным щелчком.

— Хорошо, хватит. Я не могу больше это терпеть.

Эмма подняла на нее взгляд.

— Что случилось?

— Ты сидишь здесь. В моей квартире. В моих... — она запнулась, — ...в наших вещах. И мы ведем себя как... как обычные люди. Это сюрреалистично и мне это нравится. Поэтому план «лежать без дела» отменяется.

— И что же вместо этого? — Эмма отложила журнал, ее глаза загорелись азартом.

— Вместо этого мы идем гулять, — заявила Реджина, вставая. — На набережную. Подышим свежим воздухом. Посмотрим на воду. Как нормальные люди в свой выходной.

Эмма не могла сдержать улыбку. Для Реджины Миллс «нормальные люди» были какой-то экзотической кастой, чьи ритуалы она изучала с научным интересом.

— Ты уверена? Там же... люди. Посторонние.

— Я буду держать тебя за руку, — просто сказала Реджина. И в этих словах не было бравады, лишь констатация факта. — Если станет тяжело, скажи. Мы вернемся.

Эмма почувствовала, как в груди теплеет.

— Хорошо, — она встала с дивана. — Давай будем «нормальными».

Набережная была залита солнцем. Ветер с залива трепал волосы и доносил запах соленой воды и жареных орехов. Эмма шла, держась за руку Реджины, и старалась дышать медленно и глубоко. Были моменты, когда толпа вызывала легкое головокружение, воспоминание о давке и панике. Но тогда пальцы Реджины сжимались чуть сильнее, и она тихо что-то говорила — замечание о архитектуре, ироничный комментарий о прохожем, — возвращая Эмму в настоящее.

Они купили по стаканчику кофе (Эмма, к восторгу Реджины, выбрала простой капучино) и сели на скамейку, глядя на воду.

— Спасибо, — тихо сказала Эмма.

Реджина посмотрела на нее.

— За что? За кофе без сиропа? Это было просто актом самосохранения.

— Нет. За это, — Эмма обвела рукой пространство вокруг них. — За то, что вытащила меня. За то, что не боишься быть здесь, со мной, на виду у всех.

Реджина потянулась и смахнула прядь волос с лица Эммы.

— Я много чего боюсь, Эмма. Но возможность потерять тебя из-за собственной трусости... она затмевает все остальные страхи.

Они сидели молча, плечом к плечу, слушая крики чаек и гудки кораблей. Для Эммы это был еще один шаг к исцелению — не в стерильных условиях кабинета терапевта, а здесь, в гуще жизни, с рукой любимой женщины в своей.

Вернувшись с набережной в квартиру Реджины, Эмма почувствовала приятную усталость. Они сняли куртки, и в прихожей воцарилась тихая, довольная тишина. Эмма потянулась, чувствуя, как мышцы радуются непривычной для них утренней прогулке.

Реджина наблюдала за ней, прислонившись к дверному косяку, с тем мягким, непривычным выражением, которое появлялось на ее лице только здесь, наедине с Эммой.

— Ну что, — начала Эмма, ловя ее взгляд. — Пора начинать готовиться к нашему большому свиданию.

— Именно, — кивнула Реджина. — У тебя есть примерно два часа, чтобы принять ванну и привести себя в порядок. — В ее глазах запрыгали знакомые искорки.

Эмма улыбнулась, но покачала головой.

— Хорошо, но.. мне нужно на время вернуться к себе.

Реджина замерла. Ее поза не изменилась, но что-то в воздухе напряглось. Та самая тень неуверенности, которую Эмма видела лишь мельком, скользнула в ее взгляде.

— К себе? — ее голос был ровным, но слишком нейтральным.

— Да, — Эмма сделала шаг вперед, ее пальцы мягко коснулись рукава ее футболки. — Все мои... «особенно красивые» вещи там. То самое платье, в котором я хочу произвести на тебя впечатление. — Она увидела, как напряглись мышцы на шее Реджины, и поспешила добавить: — Я вернусь. Я просто... мне нужно собраться. По-настоящему. На своем пространстве.

Она боялась, что Реджина поймет это как отступление.

Но Реджина медленно выдохнула, и ее плечи опустились. Она кивнула, больше себе, чем Эмме.

— Разумно. — Она отвела взгляд, потом снова посмотрела на Эмму, и в ее глазах была уже не паника, а понимание. — Конечно. Тебе нужны твои вещи. — Она сделала паузу. — Ты... ты возьмешь ключ?

В этом простом вопросе было столько надежды и уязвимости, что у Эммы сжалось сердце.

— Только если ты мне его дашь, — тихо ответила она.

Реджина молча подошла к ящику у входной двери, достала тот самый ключ и протянула его Эмме. Их пальцы встретились на холодном металле.

— Возвращайся, — сказала Реджина, и это было не просьбой, а констатацией факта. — К восьми. Не опаздывай на наше собственное свидание.

— Я буду здесь, — Эмма сжала ключ в ладони, чувствуя его вес. Он был тяжелее, чем казался. Он был символом доверия. Она поднялась на цыпочки и поцеловала Реджину в губы — быстро, но твердо. — Приготовься.

************

Собственная квартира Эммы встретила ее тишиной и запахом пыли и затхлости, характерным для закрытых помещений. Воздух был спертым. Она распахнула окно, впуская шум города, и огляделась.

Все было так, как она оставила перед пожаром. Беспорядок из медицинских журналов на столе, одинокий стакан в раковине. Это место снова пахло одиночеством.

Но на этот раз запах был чужим. Он не вызывал привычного чувства опустошенности, а лишь подчеркивал контраст с тем, что ждало ее в квартире Реджины. С тем теплом, с тем запахом кофе, ее духов и их смешавшихся тел.

Она приняла долгий душ в своей ванной, смывая остатки прогулки и легкое нервное напряжение. Затем она подошла к шкафу. Ее пальцы провели по вешалкам, пока не наткнулись на шелк. Темно-зеленое платье. То самое. Она надела его, и ткань мягко облегла ее тело, напоминая о том, что она все еще была женщиной, а не только врачом на больничном.

Она собрала небольшую сумку: еще пару смен одежды, любимый крем, косметичку которая всегда была на готове и книгу, которую читала. Эти простые вещи, переезжая в пространство Реджины, вдруг обрели новый смысл. Это был не визит. Это было переселение. Пусть и пока пробное.

Посмотрев на себя в зеркало, она поправила прядь волос. Она выглядела... отдохнувшей. Не такой изможденной, как после пожара. Глаза сияли. Она повертела в пальцах ключ от квартиры Реджины, и на ее губах появилась улыбка.

Она не просто возвращалась на свидание. Она возвращалась домой. К той, которая ждала ее. К той, которая купила ей отвратительный сироп и научила ее не бояться оставлять следы.

Она посмотрела на часы. Почти восемь. Время уходить из своего прошлого и вернуться в свое настоящее.

Взяв сумку, она выключила свет и вышла, уже не чувствуя той щемящей боли расставания с собственным пространством. Потому что теперь у нее было лучшее.

Ровно в восемь она снова стояла на пороге квартиры Реджины. Сердце ее бешено колотилось. Она вставила ключ в замок, проверяя его вес и значимость, и повернула. Замок щелкнул с тихим, покорным звуком.

Она вошла внутрь.

В гостиной горел только торшер, отбрасывая мягкий свет. Воздух был наполнен тонким, изысканным ароматом, который она не сразу узнала — Реджина, очевидно, воспользовалась духами.

И тогда она вышла из спальни.

Эмма замерла, забыв дышать. Реджина была в облегающем черном платье с открытыми плечами, подчеркивавшем каждую линию ее безупречной фигуры. Ее волосы были уложены в сложную, но нарочито небрежную прическу, а в ушах поблескивали маленькие бриллианты. Она была ледяной и пылающей одновременно.

Их взгляды встретились через комнату.

— Ты такая красивая, — прошептала Реджина, ее взгляд скользнул по Эмме в зеленом платье с таким восхищением, что у той перехватило дыхание. — Это... это несправедливо.

— Ты тоже, — Эмма наконец смогла вымолвить, делая шаг вперед. — Ты выглядишь... потрясающе.

Они стояли в нескольких шагах друг от друга, и напряжение между ними было густым и сладким, как мед.

— Ты вернулась, — констатировала Реджина, и в ее голосе прозвучало глубочайшее облегчение.

— Я обещала, — Эмма улыбнулась, показывая ключ, который все еще зажала в руке. — И я даже не опоздала.

Реджина закрыла расстояние между ними. Ее пальцы, прохладные и уверенные, взяли Эмму за подбородок.

— Тогда, мисс Свон, — ее губы изогнулись в ту самую, гордую и нежную улыбку, что сводила Эмму с ума, — наше свидание начинается. Готова?

Эмма прикоснулась к ее руке, чувствуя, как дрожь пробегает по ее спине.

— Я ждала этого очень долго.