Часть 2 (2/2)
Эмма кивнула, ее сердце колотилось где-то в горле. — Скальпель, пятнадцатый.
Ее пальцы, облаченные в синие нитриловые перчатки, взяли инструмент. Последовала резекция пораженного участка трахеи — филигранная, нервная работа, требующая предельной концентрации и твердой руки. Потом — анастомоз, сшивание концов, шов за швом. Их руки иногда пересекались в глубине раны — Реджина мощно и уверенно отводила и придерживала ткани, Эмма накладывала швы с ювелирной точностью. Никаких лишних слов. Только тихие, отточенные команды, понятные только им двоим, рожденные в этом аду взаимного напряжения.
«Держите здесь. Ретрактор глубже.»
«Шовный материал. Полидиоксанон 4-0. С иглой RB-2.»
«Аспиратор. Проверьте герметичность после наложения последнего шва.»
В эти долгие, наполненные свистом респираторов и монотонным пиканием мониторов, не было местом больничных амбиций и личной неприязни. Была только хрупкая, угасающая жизнь на столе и титанические, объединенные усилия по ее спасению. Профессиональное уважение, выкованное в горниле конфликта и взаимного испытания, витало в стерильном воздухе, смешиваясь с едким запахом коагулированных тканей, крови и пота. Это было партнерство, рожденное из противостояния, и оно было поразительно, пугающе эффективным.
Когда последний шов был наложен, а кривая на мониторе, показывающая сатурацию кислорода, уверенно, как восходящее солнце, поползла вверх, стабилизировавшись на отметке 98%, в операционной воцарилась не тишина, а нечто большее — благоговейное, выстраданное молчание облегчения. Эмма отступила от стола, чувствуя, как адреналин начинает отступать, сменяясь глубочайшей, костной усталостью, которая, казалось, проникла в каждую клетку ее тела. Ее спина ныла от многочасового неудобного положения, а веки отяжелели, как свинцовые шторы.
Позже, уже сняв окровавленный халат и смыв с себя следы битвы под струями почти обжигающе горячего душа, Эмма стояла у автомата с отвратительным, горьким кофе в своей пустой, прохладной ординаторской. Она не пила его, а просто смотрела на темную жидкость в бумажном стаканчике, пытаясь привести в порядок дрожащие от перенапряжения руки и выбросить из головы картину операции — эти капли крови на зеленой простыне, блеск инструментов и темный, испепеляющий взгляд Реджины Миллс.
Дверь в ординаторскую с шумом распахнулась, прежде чем Эмма успела хотя бы перевести дух.
— Ну что, герой дня? — на пороге, как всегда, сияя воодушевлением, стояла Амелия Шепард. В ее руках красовались два стаканчика с чем-то зеленым и подозрительным. — Принесла тебе «Зеленого Ужаса» от Джо. По слухам, он восстанавливает нервные клетки. Или убивает последние. В данном случае — какая разница?
Она протянула один стакан Эмме, та машинально взяла его.
— Я не герой, — устало ответила Эмма. — Я просто сделала свою работу.
— О, нет-нет, дорогая, тут дело посерьезнее, — Амелия присела на край стола, ее глаза блестели с неподдельным азартом. — Ты не просто «сделала работу». Ты вошла в клетку ко львице и отобрала у нее кусок мяса. Публично. И знаешь что? — Она наклонилась ближе, ее голос стал интимным, заговорщицким. — Ей это понравилось. Может, не признание, не этот твой дурацкий снимок... но вызов? О, да. Ей понравился вызов. Такие, как Реджина, питаются сопротивлением. И знаешь, как их приручить?
Эмма молча подняла на нее вопрошающий взгляд.
— Нужно дать им понять, что ты — не добыча. Ты — охотник их уровня, — Амелия сделала глоток своего «Ужаса» и поморщилась. — Хочешь совет от профессионала по выживанию в этих джунглях? Не давай ей опомниться. Держи в напряжении. И если уж на то пошло... — ее взгляд скользнул по Эмме с откровенной оценкой, — ...используй свое преимущество. Ты умна, ты талантлива, и, черт побери, ты выглядишь чертовски привлекательно, когда кого-нибудь унижаешь. Это мощное оружие. Не разбрасывайся им.
С этими словами Амелия соскользнула со стола и выпорхнула из комнаты так же стремительно, как и появилась, оставив Эмму наедине с коктейлем, от которого пахло мятой и бензином, и с неприятным осадком от ее слов. «Используй свое преимущество». Звучало так, будто Амелия уже видела их с Реджиной не как соперников, а как участниц какой-то извращенной игры. И это пугало больше, чем открытая враждебность.
Именно в этот момент она почувствовала другое присутствие — не шумное и хаотичное, а тихое и весомое. Эмма медленно обернулась. Остановившись на пороге, стояла Реджина Миллс.
— Вы были правы.
Она тоже сменила халат, но на ней все еще был строгий, идеально сидящий костюм, и даже сейчас, после многочасового ада сложнейшей операции, она выглядела собранной, неуязвимой и отстраненной. Лишь легкая, едва заметная тень усталости под глазами, да еле уловимая бледность выдавали пережитое колоссальное напряжение.
— Я знала, — просто сказала Эмма, делая наконец глоток горькой, почти остывшей жидкости. Ей не нужно было спрашивать, о чем речь. Эти два слова висели между ними с того момента, как на мониторе во время бронхоскопии проявилось уродливое лицо правды.
— Не злоупотребляйте этим фактом, — ответила Реджина, делая шаг внутрь комнаты. Ее голос был низким, ровным, без единой эмоциональной ноты, словно она диктовала историю болезни. — Признание своей ошибки — не та вещь, которую я делаю часто. И публично — тем более. Запомните это.
— Я уже заметила эту вашу... особенность, — сухо ответила Эмма, поворачиваясь к ней и опираясь бедрами о край стола. Между ними было около трех метров, но расстояние ощущалось как пропасть, которую невозможно преодолеть, и одновременно как магнитное поле, неумолимо стягивающее их друг к другу.
Реджина подошла ближе. Не нарушая дистанцию личного пространства, но ощутимо ее сокращая, заполняя комнату своим присутствием. Ее карие глаза, темные и пронзительные, изучали Эмму с тем же безжалостным, клиническим интересом, с каким она часами назад изучала снимки КТ, выискивая слабые места.
— Вы опасны, доктор Свон.
— Мне уже говорили, причем не раз, — парировала Эмма, чувствуя, как под этим тяжелым, оценивающим взглядом по ее коже бегут противные мурашки, а в животе завязывается тугой, тревожный узел.
— Не своей техникой. Она... более чем адекватна, — произнесла Реджина, и в ее ровном тоне прозвучала та высшая, скуповатая форма похвалы, на которую только была способна. — Вы опасны своим умом. Своей наглостью, граничащей с гениальностью. И тем, что вам абсолютно, до мозга костей плевать на установленные здесь... порядки. Иерархию. Неписаные правила.
— Мне не плевать только на одну вещь — на жизнь моих пациентов, доктор Миллс. Все остальное — просто фоновый шум, не стоящий моего внимания, — сказала Эмма, и в ее голосе, к ее собственному удивлению, впервые зазвучала не злость, а усталая, почти измотанная раздраженность.
Уголки идеально очерченных, темно-бордовых губ Реджины дрогнули в призрачном подобии улыбки. Это было похоже на вспышку далекой молнии в темную, грозовую ночь — быстро, ослепительно, опасно и тут же бесследно исчезающе. — О, поверьте мне, доктор Свон, в этих стенах нет «просто шума». Здесь все, абсолютно все, является частью одной большой, сложной и бесконечной операции. Каждое произнесенное слово. Каждый брошенный взгляд. Каждое... действие.
Она произнесла последнее слово чуть тише, но с особым, многозначительным ударением, заставив его повиснуть в воздухе между ними, тяжелым и звенящим, как хирургический инструмент, упавший на кафель. Потом, не дав Эмме ни секунды, чтобы осмыслить, ответить или задать вопрос, Реджина развернулась с той же военной выправкой и вышла из ординаторской, оставив за собой шлейф дорогих, холодных духов с нотками сандала и неразрешенной, тревожной интриги.
Эмма осталась стоять с остывающей чашкой отвратительного кофе. Дверь закрылась с тихим щелчком, но в ушах у нее все еще стоял гул от многоголосия планерки, шипящий шепот Реджины и оглушительная тишина операционной. Она медленно опустилась на стул, и только теперь, в полном одиночестве, позволила себе задрожать. Адреналин, что все это время держал ее на плаву, отступил, обнажив пустоту и сокрушительную усталость. Она только что выиграла битву, спасла пациентку, доказала свою правоту самому влиятельному хирургу в больнице. Почему же она чувствовала себя так, будто проиграла войну, даже не успев в ней по-настоящему участвовать?
Она чувствовала всеми фибрами своей души, что уже сделала свой первый, невольный ход. И что игра, жестокая, сложная и беспощадная, похоже, только начиналась. И отступать было уже некуда.