Часть 1 (2/2)
Эмма не смогла сдержать хриплый, настоящий смешок. Он вырвался неожиданно, смывая часть напряжения.
— Звучит… гигиенично, — съехидничала она, делая еще глоток кофе.
— Выживешь, — Амелия подмигнула ей, ее глаза блестели от азарта. — Серьёзно, если тебе понадобится гид по этим асфальтовым джунглям, где каждый второй мечтает о твоей должности, а каждый первый — о твоей неудаче, или просто выпить после того, как ты посмотришь в лицо смерти и обнаружишь, что это — лицо Реджины Миллс, я твой человек. «Бар Джо» в восемь? У них сегодня ужасные, но очень крепкие коктейли для тебя и томатный сок для меня. Называются «Удар дефибриллятора». Один — и ты либо на небесах, либо в реанимации. Идеально для завершения дня.
Приглашение было брошено так же легко и беззаботно, как и всё в этой женщине. Эмма почувствовала лёгкое головокружение от смены декораций. Ещё час назад она стояла между жизнью и смертью в ослепительно белой, тихой операционной, а теперь её приглашают в грязный, шумный бар как старую подругу. В этом был свой сюрреалистичный шарм.
— Я… мне нужно закончить отчёт и разобраться, где тут у нас что лежит… — попыталась она отказаться, но в ее голосе не было убедительности. Одиночество в новой квартире с пачкой документов казалось вдруг невыносимо скучным.
— Отлично! Значит, в восемь! Не опаздывай. Первый, второй и, чёрт побери, пусть будет третий раунд — за мной! Я научу тебя правильным больничным сплетням. Это важнее любого учебника по хирургии!
И она исчезла так же стремительно, как и появилась, выскользнув за дверь и оставив за собой шлейф хаотичной энергии, сладковатый запах кофе и лёгкое, сбивающее с толку ощущение сюрреализма. Эмма осталась одна в тишине ординаторской, с дымящимся стаканчиком в руке и странным предчувствием, что ее жизнь только что резко свернула на новый, совершенно непредсказуемый путь.
В это же время Реджина Миллс заказывала свой второй бурбон в «Баре Джо». Место было почти пустым в этот ранний вечер. Тусклый свет, липкие столики, приглушённая, меланхоличная музыка из старого динамика — это был полный, разительный антипод стерильной, сияющей больнице, ее темное, душное альтер эго. Она сидела в её обычной кабинке в самом углу, в тени, и стакан с янтарной жидкостью был единственным якорем в море нарастающего, едкого раздражения.
Она прокручивала в голове сцену в операционной, как заезженную пластинку. Уверенность новой заведующей. Её твёрдая, не дрогнувшая рука. Её прямой, открытый вызов. «Моё операционное поле — мои правила». От этих слов по спине Реджины бежали мурашки — смесь из ярости, оскорбленного самолюбия и… чего-то ещё, какого-то щекочущего, запретного возбуждения, которого она не желала признавать. Эта женщина не испугалась. Она не отступила. Она парировала, как равная.
— Ну, как наша новая звезда? Я слышала, она заставляет сердца биться чаще. В прямом и переносном смысле. — Голос Амелии, хриплый и насмешливый, прозвучал прямо у неё над ухом, нарушая ее уединение.
Реджина не повернулась, лишь её пальцы чуть сильнее сжали стакан, и суставы побелели. Она чувствовала приближение Амелии, как чувствуют надвигающуюся грозу.
— Если ты о докторе Свон, то она… компетентна. Что, впрочем, является базовым требованием для работы здесь, — произнесла она, глядя прямо перед собой в темное дерево стола. — Ни больше, ни меньше.
— О, Боже! — Амелия плюхнулась на сиденье напротив, поставив на стол стакан с томатным соком. — От тебя это звучит как поэма в сонетах. Я слышала, ты ела пыль в её операционной. В прямом эфире. Все отделение трепеталo.
— Я контролировала ситуацию, — холодно, отрезая каждое слово, парировала Реджина, отпивая маленький, обжигающий глоток бурбона. Напиток обжёг горло, но не принёс желаемого успокоения, лишь подлил масла в огонь.
— Контролировала? Милая, тебя чуть ли не поставили на ассистенцию. Я видела, как она смотрела на тебя. У неё стальные яйца. Или яичники. Что в данном случае даже точнее. Она тебя не боится. И это тебя бесит. Но больше всего тебя бесит то, что она тебя заводит. Признайся.
Реджина поставила стакан на стол с чуть более сильным, чем нужно, щелчком. Звук был подобен выстрелу в тишине бара.
— Чего ты хочешь, Амелия? У тебя дефицит внимания? Или тебе вновь требуется финансирование для твоего сомнительного исследования по стволовым клеткам? — ее голос был острее скальпеля.
Та улыбнулась, как кошка, поймавшая канарейку, и в её глазах вспыхнул азартный, почти хищный огонёк. Она обожала выводить Реджину из себя. Это было ее любимое развлечение.
— Я предлагаю маленький спор. Невинную забаву для взрослых. Чтобы скрасить эти серые, предсказуемые, пахнущие формальдегидом больничные будти.
— Я не участвую в твоих детских, недостойных играх, — отрезала Реджина, но её взгляд непроизвольно, предательски скользнул к входной двери, будто она ожидала, надеялась, боялась увидеть там ту самую золотоволосую занозу, вонзившуюся ей в бок.
— О, эта игра далеко не детская, — Амелия наклонилась через стол, понизив голос до заговорщицкого, интимного шёпота, который был слышен сквозь гул музыки. — Спорим, что холодная, безупречная королева кардиоторакальной хирургии не сможет растопить лёд у этой строптивой блондинки? Что твои королевские чары на ней не сработают?
Реджина замерла. В баре вдруг стало тише, звуки отступили, оставив лишь бешеный стук ее собственного сердца в ушах. Глупость. Чистейшая, непрофессиональная, идиотская, опасная глупость.
— Я, — продолжила Амелия, наслаждаясь моментом, вкушая каждую секунду ее колебаний, — уверена, что смогу уложить её в свою постель быстрее. Она ведь явно не из робкого десятка, в ней есть огонь, дикость. Мне такие нравятся. Ставка — месяц дежурств за победителя. И, разумеется, вечные, неотъемлемые права хвастовства. Представляешь? «Я переспала с той, перед кем трепещет сама Реджина Миллс».
Такой диалог не должен был даже возникать в её голове. Она — Реджина Миллс, один из лучших хирургов страны, женщина, построившая свою репутацию на крови, поте и железной воле, а не подросток, заключающий пари на школьном дворе. Но она снова увидела перед собой Эмму Свон — её упрямый, ясно-зелёный, как летний лес, взгляд, её сильные, умелые руки, не знающие дрожи, её вызов, брошенный так спокойно и уверенно. И что-то древнее, азартное, уязвлённое и по-настоящему темное в ней шевельнулось, затмив на мгновение голос разума. Мысль о том, что Амелия, со своей дурацкой улыбкой и виниловыми пластинками, может прикоснуться к Эмме первой, вызвала у неё не просто раздражение, а что-то острое, жгучее, тёмное и безошибочно ревнивое. Это была ее территория. Ее добыча.
— Ты действительно считаешь, что у тебя есть шанс против меня? — тихо спросила Реджина, и её голос приобрёл опасные, бархатные нотки, став глубже, интимнее. Взгляд её потемнел, сфокусировавшись на Амелии с такой хищной интенсивностью, что та на мгновение инстинктивно отступила, почувствовав реальную угрозу.
— Я считаю, что она не потратит и пяти минут на то, чтобы раскусить тебя и твои королевские, пахнущие доминированием замашки. А я… я весёлая. Я не пытаюсь кого-то контролировать. Я предлагаю вкусную еду и хорошую музыку. И у меня, кстати, отличная коллекция винила. Что может быть романтичнее?
Реджина медленно, с почти чувственным наслаждением отпила последний глоток бурбона, чувствуя, как огонь растекается по жилам, давая ей ложное, но такое необходимое сейчас тепло. Она поставила стакан на стол с тихим, но финальным, как приговор, стуком. Её решение было принято в тот самый момент, когда мысль о поражении, о том, что Амелия будет хвастаться победой над Эммой Свон, стала невыносимой.
— Хорошо, Амелия, — она откинулась на спинку сиденья, и на её губах заиграла та самая, холодная и уверенная, почти кровожадная улыбка, которая сводила с ума и пугала одновременно. — Ты получила свой спор. Готовься к поражению. И к месяцу ночных, одиноких дежурств в компании самых неопытных стажеров. Надеюсь, ты любишь одиночество, трехчасовые операции на позвоночнике и холодный кофе из автомата.
Она оставила деньги на столе — ровно столько, сколько нужно, без чаевых, — и вышла из бара, не оглядываясь. Дверь за ней захлопнулась, словно поставив точку в только что начавшейся, опасной партии.
Война была объявлена. Поле битвы — больничные коридоры, операционные и, возможно, чьё-то еще не тронутое сердце. А приз, сама того не ведая, только что допила свой кофе и, с глубоким, усталым вздохом, открыла больничный портал, готовясь к невинному ужину с новым «другом», даже не подозревая, что стала разменной монетой в игре амбиций и страстей.
Эмма Свон ещё не знала, что стала яблоком раздора. Но в стерильных, безжалостно ярких, пахнущих надеждой и смертью стенах «Сиэтл Грейс» уже закрутилась интрига, где скальпели были не самым острым инструментом, а хирургические маски скрывали не только лица, но и истинные, темные намерения.
Игра началась. И ставки в ней были смертельно высоки.