Часть 7 (1/2)

Утро пришло серым и влажным — Милан дышал туманом, Олимпийская деревня просыпалась медленно, нехотя.

Петя не спал.

Он сидел на кровати, смотрел в окно и чувствовал, как внутри всё ещё дрожит та молитва. Та, ночная. Та, которую он шептал в подушку, в икону, в пустоту. Он просил стать для Ильи тем, кто приведёт его к свету. Он просил сил выдержать это испытание. Он просил — и боялся ответа.

Ответ пришёл в девять утра.

Громкий стук в дверь. Без звонка, без предупреждения — наглый, уверенный, ильинский.

— Гуменник! Открывай, я знаю, что ты там!

Петя вздрогнул, но не двинулся с места. Сердце забилось где-то в горле.

— Петруш! Не спи, святой! У меня для тебя сюрприз!

Голос Ильи звенел — весёлый, возбуждённый, как у ребёнка, который нашёл новую игрушку. Петя медленно встал, подошёл к двери. Рука замерла над ручкой.

— Открывай, или я буду петь! — донёслось из коридора. — Громко. По-русски. Плохо. Я ужасно пою, ты же знаешь.

Гуменник выдохнул — и открыл.

Илья стоял на пороге.

И Петя забыл, как дышать.

Он думал, что готов ко всему. К новым фото. К новым намёкам. К новой охоте. Но к этому он готов не был.

На Илье был чёрный пиджак — идеально сидящий, дорогой, с тонкой текстурой ткани, которая ловила свет и переливалась. Чёрные брюки — свободные, широкие, почти как у священников, только современные, только дизайнерские. Чёрная водолазка — тонкая, обтягивающая, слишком в обтяжку, слишком явно рисующая каждую линию его тела — широкие плечи, узкую талию, рельеф груди. Из-под воротника выглядывал белый край — может, футболка, может, специальная вставка — но выглядело это так, будто под пиджаком у Ильи стихарь. Будто он надел рясу, только снял с неё всё святое и оставил одну эстетику.

А на шее — на этой красивой, длинной, с выступающим адамовым яблоком, шее — висел крест.

Большой. Позолоченный. Брендовый.

Из какого-то бутика, купленный за сотню евро, потому что «стильно», потому что «в тренде», потому что Илья понятия не имел, что носит на себе. Он висел на толстой цепочке, поблёскивал в утреннем свете и выглядел как самая страшная насмешка над всем, во что Петя верил.

— Ну? — Илья широко улыбнулся, раскинул руки, будто приглашая рассмотреть. — Как тебе? Папа поставил мне показательную. Такую… такую, что ты обалдеешь. Тема — искушение. Я буду искушать зал. Весь зал. Ты представляешь? — Он засмеялся, довольный собой. — Мы специально образ придумали. Такой… ну, ты увидишь. Дольчегабана, черное и белое, там еще перчатки будут вот по сюда — Илья показал на сгиб локтя, и Петя дернулся, представляя себе эти руки в длинных, почти женских перчатках. Малинин, что ты делаешь? — Типа падший ангел, только не скучный, а… — он щёлкнул пальцами, подбирая слово, — Стильный. Да. Падший, но стильный.

Петя молчал. Образ предстал в голове, такой яркий и осязаемый. Он смотрел на Илью и видел всё сразу.

Видел этого красивого, живого, яркого человека, который стоял перед ним в одежде, кощунственно похожей на облачение. Видел крест на шее, символ, которым Петя крестился по утрам и вечерам, который целовал после причастия, перед которым стоял на коленях ночью, вымаливая Ильину душу. Видел водолазку, обтягивающую тело, он уже знаком с ним, Малинин успел все прекрасно показать. Илья странный, какой же он странный.

И всё это вместе — чёрное, белое, крест, пиджак, улыбка, этот дурацкий восторг в глазах — било по нему так, что хотелось упасть на колени и закричать.

Но не от желания.

От тоски.

— Ты чего? — Илья приподнял голову, разглядывая его. — Завис? Нравится? Я знаю, я красавчик. Отойди, пусти, я тебе всё расскажу.

Он шагнул в номер, не дожидаясь приглашения. Прошёл к окну, развернулся, снова раскинул руки — позировал, явно наслаждаясь эффектом.

— Папа сказал: ты должен быть соблазнительным, но не пошлым. Понимаешь? Соблазнительным, как… как искусство. Как картина. Чтобы люди смотрели и думали: это - грех, или это - молитва? — Илья засмеялся. — Я говорю: пап, а если они решат, что молитва? Он говорит: значит, плохо сыграл.

Петя молчал. Стоял у двери все так же, не закрывая её, замерев в одной позе, и смотрел. Думал о том, как это неправильно. Как это специально, как Малинин глумится над ним.

Илья делал вид, что не замечает этого взгляда. Прошёлся по комнате, потрогал край шторы, заглянул в ванную, вернулся.

— А ты чего такой хмурый? Не выспался? Или молился всю ночь? — Он усмехнулся, намекая на жаркое простительное действие рукой. — За меня, надеюсь?

Петя молчал. Илье не нравится, когда он отмалчивается. Нет, когда молчит, – это прекрасно, он хороший слушатель. Но это специальное игнорирование переходит все границы. Илья остановился напротив. Теперь уже близко. Слишком близко. Петя видел каждую ресницу, каждую пору на коже, каждый блик в этих льдистых, опасных глазах.

— Нравится прикид? — Илья провёл рукой по пиджаку, по груди, задержал пальцы на кресте. — Специально для тебя выбрал. Ну, не специально, но когда увидел — сразу подумал: Гуменник оценит. Ты же у нас по этой части. — Он постучал пальцем по кресту. — Настоящий? Как думаешь?

Петя посмотрел на крест: позолота, грубая работа, цепочка из ювелирного магазина аксессуаров. Илья носил его так же, как носил бы любую другую побрякушку — не чувствуя, не понимая, не зная.

— Он не настоящий, — тихо сказал Петя. Голос сел, осип.

— А какой? — Илья поднял бровь. — Золотой вроде. Или сплав какой… конечно не церковный, но все же похожий? Я не помню, мне продавщица сказала — стильно.

— Игрушечный, — ответил Петя.

Илья посмотрел на крест, потом на Петра. Улыбка стала шире.

— Обиделся? За это? — Он снял цепочку, покрутил в пальцах. — Хочешь, сниму? Не вопрос. Мне без него даже удобнее, он тяжёлый.

Он стянул его через голову, намотал на запястье, улыбнулся каким-то своим мыслям и закатал рукав. Подошёл ещё ближе. Теперь между ними всего каких-то полшага. Петя чувствовал запах — дорогой парфюм, чистота, сам Илья.

— Слушай, Гуменник, — Илья понизил голос. Глаза заблестели — темно, глубоко, опасно. — Я тут подумал… Ты же у нас святой. Ты с богами разговариваешь. Или с Богом, прости, не знаю ваших тонкостей. — Петя молчал, чувствуя, как внутри всё сжимается. — А я вот… — Илья наклонился к самому уху, шепнул, почти касаясь губами — Святой отец, я согрешил.

Петя вздрогнул, отшатнулся. Илья не отпускал — стоял близко, смотрел в глаза, улыбался соблазнительно, томно, будто готовился не признаться во грехе, а снова его повторить. Гуменнику страшно, ему обидно и страшно, ему почти больно, что кто-то может вести себя так. Намеренно!

— Две ночи подряд, — продолжил он, смакуя каждое слово. — Дрочил. На вас, святой отец. На фото, которые сам же и отправил. Представляете? — Он засмеялся — тихо, довольно. — Святой отец молится о нас, о заблудших овечках, а грешник лежит в своем номере и думает о нём. Рукой. Себя. Удовлетворяет.

Петя стоял, не двигаясь. Внутри всё кипело. Хотелось схватить этого наглого, красивого, невозможного человека за грудки и вышвырнуть в коридор. Хотелось закричать: «Как ты смеешь? Как ты смеешь так говорить? Как ты смеешь носить это и так шутить?»

Рука уже дёрнулась, чтобы указать на дверь. Губы открылись, чтобы выдать всё, что накипело.