Часть 12 (1/2)

***Лежа в ванне, которая стала катастрофически тесной для её нового тела, Селина вновь чиркнула зажигалкой. Тусклый огонек на мгновение осветил кафельные стены, прежде чем жадно вгрызться в кончик сигареты.

Тяжелый, горьковатый дым заполнил легкие, принося с собой покалывающую негу – ту самую, что в будущем обязательно обернется против неё кашлем и одышкой, но сейчас… сейчас это был единственный способ почувствовать себя собой.

Она прикрыла глаза, чувствуя, как почти кипящая вода обжигает кожу.

Обычный человек выскочил бы из такой ванны с криком, но Селина лишь глубже погрузилась в обжигающую жидкость, едва не мурлыча от странного, мазохистского удовольствия.

Боль отвлекала от самого зуда под кожей, от фантомных ощущений хвоста, который сейчас неуклюже свернулся кольцами у её ног, занимая всё свободное пространство.

Старые шрамы жгли, напоминая о горьком прошлом, смертях и о той ночи, когда её жизнь закончилась в первый раз.

Селина лениво цокнула языком, едва царапая когтями одну из отметин, словно стараясь стереть.

Её регенерация и правда была невероятной, глубокие раны затягивались за часы, но от шрамов она, увы, не спасала. Словно её новое тело решило сохранить историю каждого её взлета и падения.

Каждая отметина отзывалась ноющей болью где-то глубоко в душе, там, куда не доставал никотин.

И самым странным было то, что Арлекин и Пьеро... они жаждали получить такие же отметины от неё. Для них шрам не был уродством. Это было признание. Клеймо. Собственность.

«Странно, непонятно и… чертовски интересно» – Подумала она, стряхивая пепел прямо в воду.

Её начинало это слишком сильно привлекать. Они, все они.

Селина медленно подняла руку. Пальцы, еще хранившие фантомное ощущение тепла кожи Пьеро и дрожь его тела, казались ей чужими в этом зыбком мареве.

Сквозь клубы пара и горьковатый привкус дыма, заполнившего комнату, её ладонь выглядела бледным призраком.

Она смотрела на свои ногти, на линии жизни, и видела там не судьбу, а его, его покорность, его стоны.

На языке всё еще горело. Металлический, приторно-сладкий привкус крови Пьеро не исчезал, он впитывался в нёбо, становясь частью её самой.

Этот вкус действовал сильнее любого вина, он дурманил, вымывал из головы остатки логики, оставляя лишь звенящий инстинкт.

Она прикрыла глаза, и перед ней вновь возникла крыша. Она почти видела его. Как он сидит в полумраке, оглушенный её внезапным порывом. Как касался пальцами места укуса...

Селина кожей чувствовала его торжество, смешанное с тихим ужасом.

«Он жалеет. – пронеслось в её мыслях, и по телу вновь разлилась тягучая, горячая волна. – Жалеет, что не перехватил мои запястья, не прижал к крыше, не потребовал большего».

Это помутнение было пугающим. В ту секунду, когда вкус его крови коснулся её губ, в ней что-то надломилось.

Хищница внутри неё не просто хотела уничтожить его, она готова была сдаться ему.

Ей хотелось, чтобы Пьеро, её вечный тихий созерцатель, перестал быть жертвой.

Чтобы он взял эту власть, которую она так неосторожно выронила, и использовал её... Полностью, до последней капли.

Она бы не сопротивлялась.

В этом и заключалось её безумие. Она бы позволила ему разрушить свой контроль, сорвать маски, растворить её в себе.

Это было не просто желание близости – это была жажда полной, сокрушительной самоотдачи, где нет больше Селины, а есть только этот сладкий металл на языке и его руки, наконец-то ставшие достаточно смелыми.

Она коснулась кончиком языка нижней губы, чувствуя его фантомный привкус.

Нет, это был выбор.

Выбор сбежать после сладкой прелюдии и сохранить хоть каплю самообладания.

– Сумасшедшие... – Прошептала она в пустоту ванной комнаты, и её голос прозвучал низко, с едва уловимым рычанием и горькой улыбкой. – Весь этот цирк. И я.

Она вытянула ногу, наблюдая, как капли воды медленно стекают по бледной коже, скапливаясь в неровных ямках около особо больших отметин.

Эти шрамы были её наследством, её личной записью «заботы».

Кем бы считала её семья, узнай они хоть каплю об этой новой жизни?

Чудовищем,

и они абсолютно правы.

Селина зажмурилась, и перед глазами всплыло лицо отца. Он бы точно взвел курок. Она видела это так ясно, что почти чувствовала холод металла у своего лба.

Но самое страшное было не в этом.

Он бы сделал это не из ненависти.

Он бы плакал, его руки бы дрожали, но он бы выстрелил – из той самой уничтожающей, больной любви, которой он душил её всё детство.

Для него «спасти» дочь значило не дать ей стать тем, на кого он охотится. Его любовь была пулей в затылок, чтобы она «ушла чистой», даже если уже поздно.

И эта неоднозначность жгла Селину сильнее любого кипятка.

А <s>мам</s>… Мачеха… Мириам бы не поняла.

Она бы просто молчала, и это молчание было бы тяжелее всего, тяжелее любого крика или удара.

Эта женщина была воплощением жертвенности, которая вызывала у Селины тошноту.

Потому что ты такая же.

Мириам была сильной – той изматывающей силой, что позволяет годами терпеть тирана, рожать ему детей и принимать в дом его «ошибку» на стороне.

Она приняла Селину, залечивала её раны, сглаживала углы между ней и отцом…

Но была ли в этом любовь? Или просто еще одна обязанность, которую нужно было нести с прямой спиной и улыбкой на губах?

Опустившись ниже, Селина полностью погрузилась под воду. Звуки смолкли, сменившись тяжелым, гулким ритмом сердца.

Мириам желала ей счастья, но она не научила Селину, что это такое.

Для Мириам счастьем было отсутствие смерти сегодня. Для отца счастьем был меткий выстрел в цель.

В этой семье уважаемых охотников любовь и боль были переплетены так туго, что девушка перестала различать их еще в колыбели.

Ласка всегда предшествовала удару, а забота пахла кровью.

Она ненавидела их за то, что они сделали её такой. За то, что теперь, когда Арлекин сжимал её до хруста ребер, а Пьеро подставлял свою плоть под её клыки, она чувствовала себя «дома».

Для неё не существовало нежности без насилия.

Она не знала, как любить, не причиняя боли, и не понимала, как принимать тепло, не ожидая, что оно обожжет.

Эта путаница в чувствах была её проклятием – из-за неё страдали все, кто оказывался рядом.

Любовь и ненависть для неё были не разными полюсами, а одним и тем же жгучим чувством, которое она выплескивала на окружающих.

Она ранила тех, кто был ей дорог, и бежала к тем, кто её уничтожал, просто потому что её сердце было настроено на этот искаженный, охотничий ритм.

В этой семье все были жертвами.

Даже отец, который брал на себя «ответственность» убивать, считая это высшим актом милосердия для человечества.

Кто-то должен взять эту ответственность за защиту людей.

Селина всю жизнь бежала от этой ответственности, ненавидела их идеалы, но теперь будущее виделось ей липким, темным туманом.

И больше всего в этом тумане она боялась потерять Хлою, даже не себя.

Хлоя была единственным чистым, «человеческим» пятном в её жизни. Она была светом, который Селина отчаянно пыталась не очернить своим присутствием, своей сутью.

Но чем глубже Селина уходила в себя, чем явственнее слышала скрежет когтей зверя внутри, тем отчетливее понимала: её близость ядовита.

Она не просто ранит, она заражает всё, к чему прикасается.

Она искренне боялась сломать Хлою, превратить её жизнь в такое же выжженное поле боя, каким была её собственная.

Каждый раз, когда подруга смеялась или строила планы на будущее, Селина чувствовала себя предательницей, скрывающей под кожей бомбу с часовым механизмом.

Ей было больно и страшно осознавать, что её любовь – это смерть.

И если однажды она поймет, что её действия становятся для Хлои губительными, она сделает то, чему её всё-таки научил отец.

Она возьмет на себя ту самую «ответственность», которую он всегда возносил как высшую добродетель.

Она уйдет.

Оставит Хлою одну, разорвет их связь по живому, не давая объяснений и не оставляя надежды на встречу.

Это было бы её собственным «милосердным выстрелом».

Но Селина знала, если она почувствует, что зверь внутри окончательно вытесняет человека, если её голод станет неуправляемым и она поймет, что может вернуться к Хлое уже не как подруга, а как хищник… тогда она пойдет до конца.

Ради спасения Хлои она убьет себя. Она сама взведет курок любимого карабина или сделает шаг в пустоту, лишь бы не дать этой новой, уродливой сущности коснуться света подруги.

Это будет финальный акт её любви – уничтожить себя раньше, чем она уничтожит ту, кто ей дорог.

Эта готовность стать собственным палачом саднила в груди хуже любого шрама, выжигая изнутри последние остатки надежды на «долго и счастливо».

Селина вынырнула, жадно, со свистом глотая воздух. Вода стекала по лицу, попадала в рот, смешиваясь с солеными слезами, которые она так и не научилась проливать открыто.

Тело сотрясала крупная дрожь – не от холода остывающей воды, а от той бездны, в которую она только что заглянула.

Она боялась смерти.

Боялась до тошнотворного кома в горле, до ледяной дрожи в коленках, до первобытного, животного ужаса каждой клетки своего нового, сильного тела.

Инстинкт зверя внутри неё требовал жить любой ценой, рвать и грызть, лишь бы продолжать дышать.

Но если... если вдруг всё станет слишком нечеловечно. Если она увидит в зеркале только голодную тварь, готовую прыгнуть на единственного близкого человека...

Она пойдет на это. Она станет собственным охотником.

Она возьмет ответственность.

Потому что её любовь – та самая, корявая, непонятная, привитая болью – всё же была сильнее этого липкого страха.

– Бил был прав... люди слишком хрупки для нашей тьмы. – Прошептала она, и очередной всхлип разорвал грудь.

Контролер видел эту грань. Он понимал, что мир людей – это тонкое стекло, которое разлетается в пыль от одного прикосновения их мира.

И Селина чувствовала, как эти осколки уже режут её изнутри.

Ей было страшно до безумия. Она хотела любить так, как её не научили.

Без крови, без клыков, без этой извращенной ревности и желания подчинять.

Она хотела простого человеческого тепла, которое не пахнет смертью.

Но чем больше она этого хотела, тем сильнее ощущала вкус меди на языке.

– Я не знаю, как надо… – Прохрипела она в пустоту ванной, и её голос окончательно надломился, превращаясь в жалкий шепот.

В этом и заключалась её личная преисподняя.

Она ненавидела охотников, их сухую праведность и пули, но она понимала их мотивы до последней капли.

Она знала, почему её отец так крепко сжимал ружье.

Ответственность.

И одновременно она любила своих палачей – этих монстров под полосатым куполом, которые были единственными, кто видел её настоящую.

Она любила их и хотела уничтожить в ту же секунду, чтобы прекратить эту агонию.

Эта чудовищная неоднозначность была её истинным монстром. Тем самым, от которого не защитит ни один ритуал и не спасет ни одна пуля.

Она была заперта в клетке собственного происхождения, чужой ошибки, и каждое её движение лишь сильнее затягивало петлю на глотке.

Она была и дичью, и охотником в одном лице, и это представление обещало быть кровавым до самого конца...

Но… Если бы Хлоя вдруг умерла… Всё было бы легче.

Эта мысль вспыхнула в сознании ослепительной вспышкой боли, обжигая сильнее любого света, сильнее кипятка в ванне.

Отвратительная мысль, гнусная, тошнотворная! Селине захотелось вырвать себе сердце за то, что она вообще позволила этим словам обрести форму в мыслях.

Но за ядовитой оболочкой скрывалась пугающая, кристально чистая правда.

Если бы Хлои не было в её жизни, Селина бы больше не сопротивлялась. Она бы не сгорала в этой удушающей тьме, пытаясь удержать ускользающие крупицы человечности.

Она бы просто сделала шаг – один решительный шаг в бездонный, кровавый омут чудовищного цирка.

Она бы позволила Арлекину, Пьеро и Шуту поглотить себя целиком, не оглядываясь, не мучаясь совестью, не боясь кого-то заразить своим ядом.

Без Хлои ей нечего было бы терять. Не перед кем было бы оставаться «хорошей».

Хлоя была её якорем. Она была той, кто научил Селину, что людей можно любить, а не только презирать или ненавидеть за их слепоту и эгоизм.

Она показала ей мир, где можно просто смеяться, просто пить кофе, просто планировать завтрашний день, не ожидая удара под дых от судьбы.

Хлоя видела в людях не добычу и не врагов, а живых существ, способных на тепло и любовь.

И именно это знание теперь терзало Селину.

Хлоя подарила ей надежду, которая теперь стала её персональной виселицей.

Если бы не эта привязанность, Селина бы уже давно сдалась.

Она бы нашла покой в своем безумии.

Но пока Хлоя дышит, пока она верит в «ту самую Селину», девушка вынуждена вести эту изнурительную войну на два фронта.

Она вновь погрузилась под воду, до боли зажмурив глаза, пытаясь заглушить этот вкрадчивый внутренний голос.

Мысль о смерти подруги, принесшая мимолетное, постыдное чувство «облегчения», заставила Селину содрогнуться от такой лютой ненависти к самой себе, что вода вокруг, казалось, начала вновь закипать.

«Я монстр не потому, что у меня растут рога, – Думала она, чувствуя, как легкие начинают гореть без воздуха, а в ушах нарастает звон. – Я монстр, потому что ради собственного покоя я готова лишиться последнего света в своей жизни. Я готова желать ей смерти, чтобы перестать чувствовать вину за то, кто я теперь».

Она резко вынырнула, отплевываясь от мыльной воды, и судорожно вцепилась в края ванны, так что сталь жалобно скрипнула под её когтями. Теперь она понимала всё отчетливо, её борьба – это не просто попытка не стать зверем.

Это безнадежная попытка не позволить зверю внутри стереть память о том добре, которому её научила Хлоя.

И этот бой был проигран заранее.

Чем сильнее она любила подругу, тем больше тьмы требовалось, чтобы защитить этот хрупкий мир от самой себя.

Чтобы не сорваться, чтобы не укусить, чтобы не заразить.

Она была заперта. Хлоя была её спасением и её вечным приговором. И от этого осознания хотелось выть громче, чем любому волку в полнолуние.

Селина посмотрела на свое отражение в мутном зеркале. Она не умела любить чисто.

Её любовь никогда не будет прозрачной и легкой, как у нормальных людей. Она всегда будет приправлена ненавистью, подозрением и желанием уничтожить объект своей привязанности, прежде чем он уничтожит её.

Это было в её крови – наследство охотников, которые целовали своих детей перед тем, как уйти убивать.

И самое пугающее было в том, что Арлекин, Шут, Пьеро, Бил и даже Доктор видели это в ней. Они читали её, как открытую книгу с вырванными страницами.

Они видели эту надломленность, эту готовность принести себя в жертву ради призраков прошлого или призрачного спокойствия будущего.

Они видели, как она корчится в попытках сохранить «человеческое», и это доставляло им почти физическое удовольствие.

Они цеплялись своими когтями за эту её слабость – за её привязанность к Хлое, – затягивая её всё глубже в свой домашний, кровавый цирк.

Они знали, чем сильнее она будет бояться за Хлою, тем легче ей будет в итоге сдаться им.

Ведь в их мире, среди шатров и вечных сумерек, ей не нужно будет бояться за чью-то чистоту.

Здесь всё уже давно было пропитано гнилью, гримом и пороком.

Здесь её «грязная» любовь, смешанная с яростью, была не проклятием, а единственной, желанной валютой.

Они ждали, когда она окончательно сломается. Когда она поймет, что единственный способ спасти Хлою – это полностью исчезнуть в их объятиях.

И Селина чувствовала, что этот момент наступает.

Завтра она снова наденет фартук, снова будет улыбаться клиентам, но в глубине её глаз уже поселился этот цирковой оскал, предвкушающий неизбежный финал.

***

Держа в руках мягкую пижаму, Селина нежно проводит рукой по прохладной ткани, и на её губах расцветает редкая, почти забытая улыбка.

Нежно-фиолетовый оттенок, словно легкое прикосновение, бьет по памяти, напоминая об их давнем диалоге с Хлоей.

Он уносит её прочь от запаха крови, от хаоса цирка, от собственных разрушительных желаний и мыслей.

Хлоя угадала её любимый цвет с первого раза… Точнее, у Селины до этого момента даже не было любимого цвета.

В мире охотников не было места таким легкомысленным вещам.

Существовали лишь цвета крови, пороха и выцветшей зелени леса, где прятались чудовища.

Они шли по парку медленно, шаги в такт лёгкому шелесту листвы.

Хлоя уселась на скамейку у пруда, развернула батон и отрывала кусочки хлеба, кидая их уткам.

Солнце играло бликами на воде, и её лицо светилось, будто внутри у неё горел маленький огонёк.

Она повернула голову к Селине и спросила, словно это было самое естественное и важное в мире:

– Твой любимый цвет случайно не фиолетовый?

Вопрос прозвучал так просто, что Селина сначала подумала, будто Хлоя говорит даже не с ней, а с этими перекормленными утками.

Но в глазах подруги была искренность, и тон без всякого намёка на насмешку.

Хлоя сидела, опершись локтями о колени, волосы светлым вихрем струились по ее спине, а на губах та самая улыбка, которая всегда сбивала Селину с толку, такая мягкая, беззащитная и отчаянно настоящая.

– Да. Ты права.

Хлоя вздрогнула от радости, глаза её вспыхнули, она хлопнула в ладоши случайно разгоняя птиц, и от этой детской победы у Селины в миг покраснели щеки и даже уши.

Это было новое чувство – не страх и не раздражение, а тёплый румянец, который разливался от груди и делал голос легче.

Она не понимала, почему это так важно, но сразу почувствовала, что слово «фиолетовый» теперь заняло в ней уголок, который раньше занимала только осторожность.

С тех пор фиолетовый для неё стал самым родным цветом.

Это был цвет Хлоиной души, цвет её тепла, цвет того мира, где не нужно было прятаться или бороться. Это был символ нежного, хрупкого счастья, которое подруга подарила ей, даже не осознавая этого.

Иногда, в ночной тишине квартиры, когда было совсем тоскливо, она доставала маленький камушек, который Хлоя покрасила намеренно в фиолетовый оттенок специально для нее.

Камень удобно лежал в ладони, тёплый от её кожи. Она рассматривала его, вспоминала подругу – её хлопки, хлебные крошки и счастливых уток, и понимала, что теперь фиолетовый связан с уязвимой частью души, которой она позволила существовать.

Это была не детская слабость, а аккуратно спрятанная броня. Первый мост между жёстким миром охотников и тем, что Хлоя приносила в её жизнь.

Селина прижала пижаму к груди. Фиолетовый. В нём не было ни капли крови, ни тени притворства как у Шута.

Он был чистым, как сама Хлоя, и это было одновременно спасением и проклятием. Спасением, потому что он напоминал ей, что есть ради чего держаться.

Проклятием, потому что каждый раз, глядя на него, она чувствовала, как её собственная тьма контрастирует с этой чистотой.

***

Провожая Пьеро взглядом, Шут ощущал, как в груди что‑то щёлкает, будто старая коробка с механизмом снова привела себя в действие.

Пьеро скрылся в своем шатре, буквально сверкая от радости, лёгкая походка, руки вечно в движении, радость, от которого искры летели во все стороны.

Его настроение было заразительна, но Шут спрятал свою реакцию за чашкой кофе. Пар окутал лицо, горечь напитка обожгла язык, и он тихо цокнул, будто так и полагалось реагировать на успех другого.

Должно быть, Арлекин сейчас сходит с ума. Снова.

– Она пометила их… Их двоих. – Сказал Билетный Контролёр, повторив траекторию взгляда друга, и его улыбка отразилась только в глазах, уголки губ не дрогнули, но взгляд заискрил с тонкой угрозой и пониманием. – Это может стать проблемой.

Он кивнул, словно подтверждая нечто скрытое, и пальцы его машинально постучали по столу.

В голосе слышалась смесь предвкушения и тревоги – мелкая дрожь, которую мог почувствовать только тот, кто привык замечать мелочи.

– Она и так одна большая проблема. – Ответил Шут, театрально раскинув руки и, на мгновение, закрыл глаза задумчиво цокая. Мягкое кресло прогнулось под его фигурой. Пальцы медленно обвили кружку чуть сильнее, обжигая пальцы сквозь перчатки. – Raposa rebelde...<span class="footnote" id="fn_41304037_0"></span>

Внутри него боролись противоречия – раздражение от того, что кто‑то может навредить их планам, и притягательная искра любопытства, которая всегда разгорался при виде ее непокорной души.

– Вряд ли она до конца понимает, что это значит. – Бил пожимает плечами, бросая взгляд на шатер Арлекина. Он физически мог чувствовать волны ненависти исходящие оттуда, и от этого его ухмылка стала шире. – Но понимают они.

Шут недовольно ведет плечом, сбрасывая недовольство от чужих слов.

Бил заметил это сразу. Он улыбнулся своим привычным, лёгким образом, но в этом жесте таилась новая нота, интерес, почти болезненный и непривычный ни для кого из них.

– Тебе она нравится. – Произнёс он без издёвки, скорее как диагноз. Он видел, как Шут прикрывает эмоции маской равнодушия, видел, как тень заинтересованности пробегает по его лицу и не может быть полностью скрыта. – Убирать ее уже слишком поздно.

Шут ответил ядовитой улыбкой, той самой, что могла быть и угрозой, и обещанием.

Но пальцы его дрогнули, и он сжал кружку сильнее, пока когти не врезались в фарфор.

Взгляд его стал острым, как лезвие. Он и сам не понимал, чем именно её появление в их жизнях его поразило. То ли тем, что она не вписывалась в обычные рамки, то ли тем, что в ней мешались свет и опасность в равных пропорциях.