Часть 5 (2/2)
– Работа? Ты серьезно хочешь подавать кофе, имея такой потенциал? – Арлекин картинно всплеснул руками, когда она буквально выпихнула его к балконной двери и едва ли успел натянуть свою шапку. – Вчера ты сожрала человека, я думаю это повод начать жить по-другому, мы могли бы…
– Мы могли бы встретиться позже, если ты будешь вести себя прилично и оставишь хорошие чаевые. – Отрезала она. – Всё, исчезни!
Она вытолкнула его на балкон и закрыла дверь, а затем одёрнула шторы. Опершись спиной о холодное дерево, девушка прикрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле – то ли от страха, то ли от того, как он на неё смотрел.
– Черт бы тебя побрал, Арлекин. – Прошептала она, бросая взгляд на часы.
Времени не оставалось. Забежав в ванную, она гипнотизирует отражение, умоляя и приказывая себя вернуться к полному человеческому обличию.
Пытается и пытается, пока в какой-то момент не сдается, и не тянет руку чтоб схватиться за эти несчастные отростки. И не находит их.
– Ч-чего? – Вновь тянет ладони и не находит их, чудеса, да и только!
***
Мир вокруг Селины бесповоротно изменился. Он больше не состоял из звуков города, разговоров или музыки – он превратился в анатомический атлас, в бесконечную витрину мясной лавки, от которой невозможно было отвернуться.
Смотреть на людей как раньше – как на живых существ со своими мечтами и именами – у неё больше не выходило.
Эта способность умерла вчера ночью вместе с её жертвой.
Теперь, стоило колокольчику на двери кафе звякнуть, оповещая о новом посетителе, её мозг предательски запускал жуткий механизм оценки.
Мужчина в дорогом костюме, зашедший за утренним эспрессо, мгновенно помечался клеймом: «Слишком много желчи, будет горчить. Гнилой изнутри».
Пожилая дама с доброй улыбкой: «Сухожилия и жесткая кожа. Не стоит усилий».
Молодая пара у окна: «Тот – жилистый, а вот она… она была бы идеальной. Сладкая. Похожа на...».
Эти мысли всплывали в голове так естественно и быстро, словно она всегда так думала. И стоило Селине осознать, что именно она только что «выбрала» в качестве потенциального блюда, как по её шее проступал ледяной, липкий пот.
Её подташнивало от самой себя, от этой новой, чудовищной логики, которая проросла в ней, как сорняк, вытесняя всё человеческое.
Она стояла за стойкой, до белых костяшек вцепившись в тряпку. Она терла и терла одну и ту же столешницу, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме людей. Она втягивала носом горький, спасительный аромат свежемолотого кофе, надеясь, что он перебьет всё остальное.
Но запах кофе был слишком слабым.
Его заглушала бешеная, оглушительная пульсация вен на протянутой руке зашедшего студента.
Парень просто стоял рядом, ожидая свой заказ. Он что-то листал в телефоне, его кожа на запястье была тонкой, почти прозрачной, и под ней отчетливо бился ритм его жизни. Селина смотрела на это движение крови и чувствовала, как её зрачки непроизвольно расширяются.
«Пресноватый… Да, мясу не хватает выдержки. Но зато мягкий. Очень мягкий. Таять будет на языке», – прошептал внутренний голос, который больше не принадлежал ей.
Селина зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули красные пятна.
Её затрясло. Она едва не вскрикнула от омерзения, которое затапливало её горло густой, горькой волной. Это был ужас – чистый, первобытный ужас перед собственной природой.
Она была заперта в теле монстра, который уже начал переваривать её личность.
– Ваш кофе… – выдавила она, не открывая глаз и протягивая стакан наугад, лишь бы он ушел. Лишь бы он унес с собой это искушение, этот «мягкий» аромат живой плоти.
Ей хотелось кричать, содрать с себя кожу, вырвать эти мысли из мозга.
Вчерашняя сытость, которая казалась благом, обернулась проклятием. Она вновь была голодна.
Колокольчик над дверью звякнул, но на этот раз звук был каким-то иным – более тяжелым, резонирующим.
– Знаешь, дорогая, самобичевание портит цвет лица, а он у тебя сейчас просто великолепный.
Селина вздрогнула и медленно обернулась.
За крайним столиком, грациозно скрестив ноги, сидел Шут. Его фиолетовый цирковой костюм, расшитый нитями и украшенный причудливыми узорами, казался ярким, болезненным пятном в уютном полумраке кофейни.
Фиолетовый шелк ловил блики света, а на остроконечном воротнике замерли маленькие колокольчики.
– Очень смешно. – Огрызается она.
Девушка не чувствовала к нему ненависти – это чувство было слишком энергозатратным. Скорее, она ощущала вязкую, липкую усталость и страх за остатки своего рассудка.
Его «забота» душила её сильнее, чем любой голод.
– Что ты здесь делаешь? – Тихо спросила она, не бросая тряпку, которая служила ей своеобразным щитом. – Здесь не место для... тебя.
Шут поднялся, и его движения были пугающе плавными, словно у него не было костей.
– Я пришел полюбоваться результатом, – он подошел ближе, и Селина невольно отступила, упираясь поясницей в стойку. – Та порция пошла тебе на пользу. Посмотри на себя: кожа светится, взгляд обрел глубину. Ты выглядишь прекрасно, дорогая. Намного лучше, чем когда была лишь бледной тенью самой себя.
Он протянул руку, словно хотел поправить прядь её волос, но Селина резко качнула головой, избегая прикосновения.
– Оу, уже вновь голодна? – Она старалась не смотреть ему в глаза, чтобы не давать повода для очередного философского монолога, который окончательно добьет ее.
– Я с нетерпением жду тебя на сегодняшнем ужине. – Продолжил Шут, его голос звучал вкрадчиво и почти нежно. – Все будут в сборе.
Селина нахмурилась и негромко заворчала, отводя взгляд в сторону витрины с десертами. Но даже они не могли сравниться с вчерашней трапезой.
– Я не приду. Я уже говорила: я не хочу иметь с вашей цирковой труппой ничего общего.
– О, но мы ведь теперь практически семья... – Начал было он.
– Нет. – Перебила она его, стараясь говорить спокойно, чтобы не спровоцировать его на более активные действия. Она знала, что открытый конфликт с ним – это путь в бездну.
– То, что вы вынудили меня вкусить плоти... это было ужасно. Но это ничего не меняет. Это был несчастный случай, насилие над моей волей. Я не одна из вас.
Точно ли?
Шут лишь склонил голову набок, и фиолетовые бубенцы на его колпаке едва слышно звякнули. В его взгляде читалось снисхождение, которое пугало Селину больше всего.
Он смотрел на нее как на капризного ребенка, который отрицает очевидное.
– Как скажешь, милая. – Он улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. – Но отрицание – это тоже часть процесса. Ужин в восемь. Не заставляй нас начинать без тебя, это будет крайне... невежливо.
Он отвесил шутовской поклон, взмахнув полами своего фиолетового камзола, и направился к выходу. Селина смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.
– Я не приду. – прошептала она в пустоту, когда дверь закрылась.
Но в голове тут же всплыла мысль о том, что утренний посетитель в сером пальто, вероятно, был бы «идеально прожаренным».
Селина закрыла лицо руками. Шут был прав в одном: её мир изменился, и как бы она ни пыталась отгородиться от него и его «семьи», запах крови в её собственных мыслях становился всё отчетливее.
Чтобы сохранить рассудок, ей нужно было бежать, но ноги словно приросли к полу этого кафе, которое теперь казалось ей не убежищем, а клеткой.
Она бросила взгляд на телефон, лежащий на краю стойки, и в голове поселилась эгоистичная, почти лихорадочная мысль – позвонить отцу.
Пальцы дрогнули, потянувшись к гладкому корпусу устройства.
Отец. Человек, чей мир был поделен на черное и белое, на людей и тех, кто на них охотится.
Он пах порохом, канифолью и железом.
В его мире не было полутонов: если существо питается человеком, оно должно быть уничтожено. Это был его долг, его истина, которой он учил её с самого детства.
Тогда почему он не убил мою мать?
«Один звонок, – пронеслось в голове Селины. – Одно короткое сообщение с координатами их следующего «ужина», и всё закончится. Он придет не один. Он приведет своих людей, всю чертову родословную, и это фиолетовое безумие захлебнется в собственной крови».
Она представила, как отец врывается в шатер, как его верный карабин ставит точку в насмешках Шута.
На мгновение ей стало легче. Это был бы праведный поступок. Очищение. Исполнение долга перед человечеством.
Но рука замерла в паре сантиметров от экрана.
Если отец придет... что он увидит? Он не увидит свою дочь, которая просто «попала в плохую компанию».
Его тренированный взгляд мгновенно отметит расширенные зрачки, неестественную для нее румяность и то, как она принюхивается к запаху живых людей. Он увидит существо, которое уже совершило самый страшный грех – вкусило плоть их вида.
Для отца она больше не была бы дочерью. Она стала бы «целью». Объектом, который нужно «милосердно» упокоить, пока инфекция тьмы не распространилась дальше.
– Я для него уже мертва. – Прошептала она, и звук собственного голоса показался ей каким-то чужим, более глубоким, гортанным.
Голод, который она пыталась забить литрами кофе и безвкусными булочками, отозвался резью в желудке. Это был не просто недостаток калорий.
Это была изнуряющая, высасывающая душу пустота, которая требовала заполнения. Опять.
Каждое слово Шута о её «прекрасном виде» было солью на рану её совести, потому что глубоко внутри Селина знала – он не лгал.
Она чувствовала себя сильнее, её чувства обострились до предела, и это пугало её больше всего.
Она снова хотела есть.
Правильность и долг говорили ей: «Сдай их и умри героем».
Но инстинкт самосохранения и этот новый, древний голод шептали другое: «Ты хочешь жить. Ты хочешь снова почувствовать тот вкус, который заставил твое сердце биться в унисон с самой бездной».
Селина медленно убрала руку от телефона. Психологическое здоровье, за которое она так отчаянно цеплялась, трещало по швам.
Она понимала, что если не пойдет на ужин, голод рано или поздно выгонит её на улицу – и тогда жертвой может стать случайный прохожий или даже ее милая Хлоя, а не «особенный гость» труппы.
Что хуже? Стать осознанным монстром под присмотром Шута или диким зверем, потерявшим контроль в переулке?
– Грешница, – горько усмехнулась она, глядя на свое отражение в витрине. Из зеркальной поверхности на неё смотрела красивая молодая девушка, но в глубине её глаз уже разгорался тот самый отблеск цирковых огней.
До восьми вечера оставалось всего пять часов. Время, за которое ей нужно было решить: останется ли она дочерью охотника, готовой к эшафоту, или примет приглашение того, кто обещал ей вечное пиршество в тени кулисы.