Часть 4 (2/2)
Эта ласка была страшнее ударов – она означала, что Селина оправдала ожидания монстра.
Девушка медленно поднялась на ноги, сбрасывая с себя оцепенение. Она чувствовала изменения в каждом нерве, в каждой связке.
Её движения стали пугающе точными, быстрыми и грациозными – такими, какими никогда не были прежде в её человеческом теле.
Усталость и голод испарились, сменившись ледяной концентрацией.
Она посмотрела на свои ладони, перемазанные в земле и чем-то более темном, чувствуя, как под кожей мощными толчками пульсирует новая, чужая сила.
Это была не просто энергия – это была уверенность хищника, который наконец принял свою роль.
– Физиология? – эхом повторила она, и её голос прозвучал непривычно глубоко, с едва уловимой вибрацией.
Она сделала шаг назад, уходя от прикосновения Доктора. Её тело теперь работало как совершенный механизм: без лишних колебаний, без страха оступиться.
Она ощущала мир вокруг как карту вибраций, запахов и тепловых следов.
– Вы все хотите одного и того же, – Селина выпрямилась, глядя Доктору прямо в глаза. – Моя семья хотела сделать из меня идеальное орудие. Ты хочешь сделать идеальный образец. Но никто из вас не спросил, хочу ли я этого.
Доктор лишь едва заметно наклонил голову, и в его глазах блеснул холодный интерес исследователя.
– Твои желания – это химический процесс, Дорогая. Скоро они подстроятся под твою новую мощь. Ты уже чувствуешь это, не так ли? Как легко теперь дышится? Как остро ты слышишь биение сердца каждой мыши в этом лесу?
Она промолчала, сжимая кулаки. Сила под кожей требовала выхода, она подталкивала её сорваться с места и бежать, крушить, доказывать своё превосходство.
Но осознание того, что эта мощь куплена ценой её человеческой боли, заставляло Селину стискивать клыки.
Она была «в строю». Она была великолепна в своей опасности. Но какой ценой?
Но, глядя на Доктора, она понимала: её борьба только начинается. И на этот раз она не позволит гладить себя по голове после того, как её заставят обнажить клыки.
– Ненависть – отличный стимулятор, – Доктор развернулся, уходя в туман. – Главное, что ты больше не калека. Остальные будут рады. А совесть… совесть со временем притупится. Кровь – лучший анестетик для души, моя пациентка. Привыкай.
Она осталась стоять над телом в лесной тишине. Олень, за которым она охотилась, давно убежал, но ей он больше был не нужен.
Она получила то, от чего бежала годами. И самое страшное было не в том, что её заставили.
Самое страшное было в том, что ей это понравилось.
***
Забравшись в собственную квартиру через балкон, Селина тихо всхлипывала. Она действовала механически, наспех сбрасывая перепачканные кровью вещи на пол. Ткань прилипала к коже, и она сдирала её с себя с отвращением и злобой.
Она была на грани срыва. Всё её тело тряслось ни то в агонии, ни то в приступе странного, дикого оргазма.
Ей было плохо, она была в ужасе, но одновременно – в восторге.
Сила, вернувшаяся в её тело, была пьянящей.
Она чувствовала себя цельной, неповрежденной, живой. Вся её животная сущность вопила во славу дрянного цирка, который только что вернул ей здоровье, пока её человеческая суть была в тихом, парализующем ужасе.
Её самокопание продолжилось бы, если бы посреди комнаты, окруженный хаосом из грязной одежды, крови и запахом леса, не стоял шокированный Пьеро.
Он был одет в свой неизменный, хотя и не такой кричащий, как у Шута, костюм.
Его лицо было бледным, а глаза, обычно полные вселенской печали и обожания, сейчас были распахнуты в немом страдании.
Он смотрел на Селину, на её обнажённую, покрытую чужой и своей кровью кожу, на её дикий, перевозбуждённый взгляд, и в его глазах отражалась не только боль, но и глубокое, невыносимое разочарование.
Не в ней, нет. В своей семье. Стае.
Он любил Селину. В её хрупкости и стремлении к человечности он лишь узнавал знакомое эхо – отголоски той, кого потерял.
Селина не была для него воплощением Колумбины, он отчетливо видел их различия, но само их сходство в беззащитности перед этим миром жгло ему сердце.
Колумбина тоже была слишком нежна для их реальности, и это сходство стало для него роковым напоминанием. Селина была его вторым шансом – не вернуть прошлое, а удержать новую, иную красоту от падения в бездну.
Теперь он сделает всё, чтобы не допустить прежних ошибок и защитить ту, кто стала ему дорога сама по себе.
Даже если она этого не хочет.
Но видеть её такой сломленной, опьянённой своей болезненной, хищной сутью, ему было невыносимо.
Всё должно было произойти не так.
Она должна была добровольно принять дар из его рук, а не быть втоптанной в грязь его же семьей
– Нет. – Выдохнула Селина, прикрывая грудь руками, хотя это был уже бессмысленный жест. – Убирайся. Уходи! Пошел прочь!
– Любовь моя… – Пьеро сделал шаг вперёд, его голос был глухим, полным скорби. – Моя драгоценная. Нет… Это не то, чего я хотел. Не так.
– Ты хотел! – закричала она, и её голос сорвался, превратившись в рычание. – Ты хотел, чтобы я стала такой! Ты знал, что они сделают. Что у кого-нибудь хватит сил сделать то, чего ты так жаждал!
– Я хотел, чтобы ты жила. – Тихо ответил Пьеро. – Ты умирала от голода. Я не мог смотреть, как ты угасаешь. Я просил их быть... осторожными. Они пытались, пытались правда…
Он подошёл ближе, почти бесшумно, игнорируя её надрывные крики. В его движениях не было ни грамма хищной угрозы – лишь бесконечное, вековое смирение и пугающая нежность.
Глядя на неё, Пьеро невольно ловил знакомые черты: тот же изгиб плеч, та же хрупкость, что когда-то была у... Но он не обманывал себя.
Она была тихим светом, угасающим, а Селина была израненным пламенем, готовым вот-вот угаснуть.
Она была другой – более резкой, живой в своем отчаянии, и именно эту её иную, колючую душу он отчаянно хотел спасти.
Он осторожно взял её за руку. Пьеро даже не вздрогнул, когда её клыки с яростным хрустом впились в его предплечье.
– Уберись прочь! Я не хочу тебя видеть! Никого из вас! – голос Селины сорвался на хрип.
Она пыталась вырваться, но он держал её крепко, не позволяя ей причинить себе ещё больший вред. Он почти смиренно подставлял руки под ее клыки, желая, чтоб она выплеснула свою боль на него, а не на себя.
Пьеро медленно, почти ритмично гладил её спутанные волосы и тихо урчал, пытаясь убаюкать её гнев, как баюкают умирающее дитя.
А Селина… она хотела, чтобы ему было больно. Не просто физически – она жаждала, чтобы он захлебнулся той же разрывающей чернотой, что поглощала её саму.
Она кусала его отчаянно, до глубоких ран, чувствуя, как под губами пульсирует его жизнь.
Ей хотелось содрать с него эту маску спокойствия, заставить его закричать, разделить с ней эту агонию на двоих.
Её когти царапали его кожу, оставляя рваные борозды, она вкладывала в каждый удар всю свою ненависть к этому миру и к нему.
Чужая кровь, теплая и соленая, пачкала её рот, мазала по зубам и подбородку. Но в этом металлическом вкусе не было прежнего триумфа и восторга.
Только тихая горечь.
Пьеро смотрел на неё с печальным пониманием. Он видел её ярость, видел её желание ранить его в ответ на удары судьбы, и принимал это как дар.
Для него это была не атака, а крик о помощи.
В какой-то момент силы покинули её.
Желание причинять боль разбилось о его непоколебимую тишину. Селина просто сдалась. Она обмякла в его руках, замерла, позволяя ему держать себя, гладить. Гладить так нежно, как гладила ее только Хлоя в самый плохой день.
Ярость выгорела, оставив после себя лишь пустоту и кровь на губах, которую он бережно стёр большим пальцем, не переставая смотреть на неё как на равную.
Он отпустил её руку и направился в ванную. Через минуту он вернулся с мокрым полотенцем.
– Дай мне помочь тебе. – Сказал он. – Ты не должна оставаться с этим одна.
Не дожидаясь согласия, Пьеро начал осторожно смывать кровь с её плеч.
Теплая вода и его мягкие, но сильные руки действовали успокаивающе.
Или дело было в его мягком запахе? Селина закрыла глаза.
Она не могла сопротивляться. В этот момент он был единственным, кто не требовал от неё ничего, кроме покоя.
Она чувствовала его восторженный взгляд, ощущала как его золотые глаза скачут по ее обнаженному телу и как дыхание его становится все более тяжелым и порывистым. Но он не переходил грань.
Пока он омывал её, смывая грязь и чужую жизнь, Селина чувствовала, как её тело возвращается к прежнему состоянию, но разум оставался в ловушке.
Она была сильна.
Она была здорова.
И она была чудовищем, которое только что вкусило запретный плод и нашло его восхитительным.
Мысль о Хлое заставила сердце надменно кровоточить. Она была бы очень вкусной.
– Уходи, Пьеро, – её голос звучал тускло, лишённый прежней стальной силы и даже привычного раздражения. В нём осталась только выжженная пустыня. – Мне нужно побыть наедине с собой. Всё обдумать.
– Хорошо… – голос Пьеро дрогнул. В нём слышалась неприкрытая тревога, он ловил каждое её мимолётное движение, пытаясь удостовериться, что она с собой ничего не сделает. – Увидимся завтра, моя госпожа?
Она не ответила. Сил на слова больше не осталось. Почти механическим движением она выставила его на балкон, едва ли не выпихнув в прохладу ночного воздуха.
Дождавшись, пока он бесшумно спрыгнет вниз, растворяясь в тенях города, Селина с резким шорохом задернула плотные шторы.
Щелчок замка. Окончательная тишина.
Она бессильно рухнула на постель. Пружины матраса едва скрипнули под её новым, странно весомым телом. Потолок казался бесконечно далеким.
Девушка медленно повернула голову и поймала своё отражение в зеркале шкафа, стоявшего напротив.
Она ожидала увидеть там монстра. Ожидала увидеть ярость, отражение той боли, которую причинил ей Доктор, или хотя бы искры того безумия, что захлестнуло её в лесу.
Но зеркало не лгало. В нём не было злости. В нём не было муки.
На неё смотрело лицо с пугающе спокойными чертами. Это было тихое, глубокое смирение и какая-то странная, почти божественная благодать, разлившаяся по её чертам.
Её заставили. Её сломали, обманули, подтолкнули к краю и заставили сделать то, чего она никогда бы не сделала сама.
Она преступила черту, которую клялась никогда не пересекать.
Это должно было вызывать жгучую ненависть к ним всем и к себе в первую очередь.
Но под этой яростью, где-то в самой глубине её существа, царил абсолютный, мертвый штиль.
Она больше не чувствовала голода.
То изнуряющее, сводящее с ума чувство пустоты, которое терзало её годами - исчезло. Под кожей больше не скребся зверь, требующий мяса. Теперь внутри неё жила тяжелая, сытая тишина.
Селина закрыла глаза, прислушиваясь к биению своего сердца. Оно стучало ровно и мощно. Доктор был прав: физиология победила мораль.
Морали было больно, она корчилась в судорогах, но тело… тело пело от полноты сил. И это пугало сильнее всего.
Она зарылась лицом в подушку, чувствуя, как засыпает.
Впервые за долгое время ей не снились погони и кровь. Ей не снилось ничего. Просто глубокая, черная пустота, в которой она наконец-то была сыта.