Часть 10. Дневник. (2/2)

— Ты сильная, Элизабет. – Тарталья протянул ей меч. – И ты найдешь свой путь. Просто не сдавайся. Не сейчас. Вот смотри ты учишься сейчас жить без зрения. а кто-то например учится любить. Вот ты например когда-то любила?

— Я... Это пустая трата времени... Для многих я была лишь красивой оболочкой и все... Не вижу смысла в любви. Ее не существует. – Ее голос был полон горечи, и в нем проскользнула такая глубокая боль, что Тарталья на мгновение замер.

Он опустился на колени перед ней, его взгляд был серьезным.

— Красивая оболочка… – повторил он, словно пробуя слова на вкус. – Знаешь, Элизабет, красота – это не только то, что видно глазами. И любовь – это не только то, что чувствуешь к красивой оболочке.

Он осторожно взял ее руку, его пальцы были теплыми и сильными.

— Любовь – это когда ты видишь человека насквозь, со всеми его слабостями и сильными сторонами. Когда ты принимаешь его таким, какой он есть, и хочешь, чтобы он был счастлив. Когда ты готов пройти с ним через все трудности, даже если он изменился, даже если он… стал другим.

Элизабет не отдернула руку. Она слушала, ее лицо было напряженным, но в ее глазах, скрытых повязкой, что-то изменилось. Ярость немного утихла, уступая место задумчивости.

— Ты думаешь, я смогу… – начала она, но ее голос оборвался.

— Ты сможешь все, что захочешь, Элизабет, – твердо сказал Тарталья. – Ты сильная. И ты не одна.

Он сжал ее руку, передавая ей свою поддержку. – Возможно, ты права, и для кого-то ты была лишь красивой оболочкой. Но это не значит, что все такие. И это не значит, что ты не заслуживаешь настоящей любви. Той, которая видит не глазами, а сердцем. Той, которая не боится перемен.

Элизабет медленно кивнула. Она не сказала ни слова, но в ее молчании было что-то новое. Что-то, что давало надежду. Возможно, она еще не была готова принять его слова полностью, но она слушала. И это было уже началом. Началом пути к принятию себя, к новой жизни, к новым возможностям. И, возможно, к любви, которая увидит в ней не только красивую оболочку, но и сильную, отважную женщину, способную преодолеть любые трудности.

Но вот Тарталья слегка ущипнул ее за бок. Он знал, что она боится щекотки.

Элизабет вздрогнула, ее губы дрогнули в попытке сдержать смешок. Повязка на глазах не могла скрыть легкий румянец, который проступил на ее щеках.

— Тарталья! – выдохнула она, пытаясь отстраниться, но он лишь крепче сжал ее руку.

— Что? – невинно спросил он, хотя в его голосе звучали озорные нотки. – Просто проверяю, не уснула ли ты. А то ты так серьезно задумалась, что я уж было испугался.

Элизабет не смогла сдержать улыбку. Она была слабой, почти незаметной, но она была. И это было гораздо больше, чем Тарталья мог ожидать.

— Ты неисправим, – пробормотала она, но в ее голосе уже не было прежней горечи.

— Возможно, – согласился он, – но зато я всегда рядом. И я не позволю тебе забыть, что ты жива, Элизабет. Что ты можешь смеяться, даже если тебе больно. Что ты можешь чувствовать, даже если тебе кажется, что все потеряно.

Он снова сжал ее руку, на этот раз нежно, почти ласково.

— Ты не одна, Элизабет. И я буду рядом, пока ты не вспомнишь, кто ты на самом деле. Пока ты не увидишь себя такой, какой вижу тебя я. Сильной, красивой, способной на все. Давай еще подход.

Я стоял некоторое время продолжая наблюдать. Они так сильно сблизились?

Вскоре Тарталия, по обыкновению, засобирался по делам. Он поцеловал Элизабет в лоб, что-то сказал ей на прощание, и, махнув рукой, исчез за поворотом. Элизабет осталась одна. Она стояла еще несколько мгновений, глядя вслед уходящему Тарталии, а затем медленно опустилась на пол.

И тут я увидел, как она заплакала. Тихо, беззвучно, лишь плечи ее слегка подрагивали. Слезы текли по ее щекам, оставляя мокрые дорожки. Все это время она старалась держаться, быть сильной, но сейчас позволила себе слабость.

Я не стал подходить ближе. Иногда лучше дать человеку побыть наедине со своими чувствами, даже если очень хочется помочь. Я знал, что Элизабет сильная. И я верил, что она найдет в себе силы преодолеть и это. Но сейчас ей просто нужно было время. Время, чтобы выплакаться, чтобы собраться с силами, чтобы найти новый путь. Я отправился дальше, но почему-то мне вспомнилось как мы ездили в сторону Нод-края...

Вот я увидел Элизабет вместе с Максом и Тарталией. Они были на лошадях, явно остались после тренировки. На глазах Элизабет была повязка, явно с мазями Дотторе, — видимо, опять болят глаза. Она была верхом на своей Сильве, крепко держась, а лошадь шла ровным шагом, словно понимая хрупкость своей наездницы. В воздухе витал запах пота и свежей травы, смешанный с едким ароматом целебных бальзамов.

Тут Тарталия заметил меня. Его глаза, острые, как клинок, вспыхнули озорным блеском под копной рыжих волос. Он осадил своего жеребца, мощного ворона по кличке Шторм, и помахал рукой.

— Капитан, не хотите к нам присоединиться? — крикнул он весело, голос эхом разнесся по пустому плацу. — Сильва сегодня в ударе, а Элизабет… ну, она упрямая, как всегда. Даже без глаз не сдается!

Элизабет повернула голову в мою сторону, повязка скрывала ее взгляд, но губы тронула слабая улыбка. Макс, сидевший на смирной лошади, молча кивнул, его лицо оставалось бесстрастным, как маска стража. Я колебался лишь миг — отказать Тарталии значило упустить редкий шанс на передышку от интриг дворца.

— Почему бы и нет, — ответил я, подходя к конюшне. Седлал Тень быстро, чувствуя, как напряжение дня спадает. Мы двинулись втроем. Тарталия травил байки о своих ”подвигах” в Ли Юэ, Макс изредка фыркал в ус. Впервые за неделю я почувствовал вкус свободы, пусть и хрупкой, как утренний иней.

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в оттенки розового и золотого. Ветер стал прохладнее, и я почувствовал, как вечерняя свежесть обволакивает нас, словно нежное одеяло. Лошади, уставшие от долгой дороги, замедлили шаг, и мы позволили им передохнуть на краю луга, где трава была мягкой и густой. Наконец-то мы вышли на местность где не было снега.

Элизабет спустилась с Сильвы, осторожно опираясь на седло, и я заметил, как ее руки слегка дрожали. Она сняла повязку с глаз, и хотя зрение ещё не вернулось, в ее лице появилась какая-то особая решимость. Макс помог ей сесть на землю, а Тарталия, не теряя ни минуты, достал из сумки небольшой фляж с горячим чаем и разлил его по деревянным кружкам.

— Вот, — сказал он, протягивая кружку Элизабет, — немного тепла не помешает. Ты заслужила это.

Я взял кружку из рук Тарталии, протягивая ее ей.

Она взяла кружку, и ее пальцы на мгновение коснулись моих. В этом простом жесте было столько доверия и благодарности, что я невольно улыбнулся. Хорошо что на мне была маска. Мы сидели в тишине, слушая, как вечерние птицы начинают свои песни, а небо постепенно темнело, усыпляя мир вокруг.

— Знаете, — тихо сказала Элизабет, — иногда я боюсь, что потеря зрения — это не конец, а начало чего-то нового. Может, теперь я смогу увидеть мир иначе, почувствовать его глубже.

Тарталия кивнул, и в его голосе прозвучала неожиданная мягкость:

— Иногда именно в темноте рождаются самые яркие идеи.

Макс, который до этого момента молчал, вдруг улыбнулся и добавил:

— Главное — не бояться идти вперед, даже если путь не всегда ясен.

Мы пробыли на лугу еще какое-то время, наблюдая, как последние лучи солнца исчезают за холмами. Воздух наполнился ароматом трав и цветов, а где-то вдалеке послышался шум реки. Элизабет, прислонившись к моему плечу, казалось, обрела спокойствие. Она даже немного подремала. Ее дыхание стало ровным, и я чувствовал, как напряжение последних дней постепенно покидает ее.

— Как ты себя чувствуешь, Элизабет? – тихо спросил я, опасаясь нарушить тишину.

— Лучше, – прошептала она. – Спасибо вам всем.

Тарталия, был спокоен и собран. Он проверял снаряжение, готовился к завтрашнему дню, но я видел, что он тоже следит за состоянием Элизабет. В его глазах, даже в сумерках, читалось глубокое уважение к этой хрупкой, но несгибаемой женщине.

Когда звезды начали зажигаться на бархатном небе, мы решили, что пора отправляться дальше. Лошади, отдохнув, были готовы к продолжению пути. Мы помогли Элизабет снова сесть в седло, и она, хотя и с небольшой помощью, справилась с этим сама. В ее движениях появилась новая уверенность, словно она уже привыкала к своему новому состоянию.

Ночь окутала нас своим прохладным покрывалом, и мы двинулись вперед, оставляя позади умиротворенный луг. Звук копыт по мягкой земле был единственным нарушителем тишины, прерываемой лишь шелестом листвы и далеким криком ночной птицы. Элизабет ехала рядом со мной, ее силуэт едва различим в темноте, но я чувствовал ее присутствие, ее спокойствие, которое передавалось и мне. Мы двигались медленно, давая лошадям возможность привыкнуть к ночному пути, а себе – к новому ритму.

Тарталия ехал впереди, его фигура сливалась с тенями, но я знал, что он внимателен к каждому шороху, к каждому изменению в окружающей обстановке. Макс замыкал нашу небольшую процессию, его взгляд, я был уверен, постоянно скользил по Элизабет, готовый в любой момент прийти на помощь.

А вот Сильва и Тень по пути домой словно сдружились. Так и наровили друг друга укусить...

Но вот теперь вспоминая это... Она нам всем врала по поводу своего состояния и мыслей?